Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Хотя вряд ли чувства мои тогда складывались в стройные мысли. И вряд ли смог бы я тогда вообще сказать связно о том, что чувствовал. Это теперь, вспоминая тот вечер у Сверстника, я иногда рассказываю о нем своей жене и снова радуюсь за Друга и грущу по нем.
Пришла с работы жена Сверстника и села возле него и принялась пялиться на Юрия Ивановича, как на икону.
А мы пили за успехи Юрия Ивановича, за его дочку Аньку, за его книжку, за то, чтобы никогда больше не пить без повода, а только по делу.
Жена Сверстника, заглядывая Юрию Ивановичу в глаза, просила послушать стихи мужа. Но тот отказывался, говорил, что уже сыт. Он был в каком-то особом настроении.
— Жить-то как хорошо, оказывается! Еще бы столько и полстолько пожить. А-а-а… Все равно — мало! Счастливый ты, елки-палки, — обратился Юрий Иванович ко мне. — Молодой, ранний… Взял да в Москву махнул. Живешь там без боязни. Я в твои годы думал, что Москва — это край света. Честно говоря, струсил я тогда. Хватило бы мне денег на билет, а струсил… Думал: как же я так далеко от матери, от дома?..
Сверстник все же нашел себе слушателя — Володечку — и монотонно опять ронял слова, а жена его жадно их ловила.
А мы с Юрием Ивановичем говорили о быстротечности человеческой жизни, о нашем неумении чувствовать хорошее в ней, говорили о женщинах, о том, какие они бывают разные, и о том, как плохо, когда ни одна из них не любит тебя.
Володечка косился на нас, слушал Сверстника, изредка кивая остриженной под полубокс головой.
Володечке было тогда за пятьдесят, но он молодился, красил волосы, пряча седину, бакенбарды красил и поэтому походил на престарелого актера, которому всю жизнь давали роли пылких любовников и который состарился на этих ролях, а сменить репертуар был уже не в силах. Таким он был для меня все время — человеком со вчерашней улыбкой, с лицом, захваченным из прошлого и бережно подновляемым перед выходом на люди.
Тогда, у Сверстника, я еще не знал, что Володечка — поэт-неудачник, вечный спутник городских поэтических знаменитостей.
Так и жил Володечка, так и вопил всем: «Мы с Димой!» или «Мы с Юрой!..».
Да, Володечка… Нет друзей — и это не друзья.
От Сверстника мы ушли с Юрием Ивановичем к нему домой чай пить и знакомиться с его женой Еленой Сергеевной.
— Я с вами, Юра! — привстал Володечка из-за стола.
— Ну уж к черту! — отмахнулся Юрий Иванович. — Ты, Володечка, и здесь хорош.
Мы с Другом сидели на траве на берегу Орлика под старыми ракитами, уронившими ветви свои в воду. В нашем городе называют это место Дворянским гнездом, считая, что именно о нем писал когда-то Тургенев. На высоком берегу реки белела недавно выстроенная беседка в стиле девятнадцатого века, на низком — распласталось огуречное поле, с которого мы с пацанами таскали в детстве огурцы и ели их без соли. И все мне там было знакомо и памятно. Даже старые корявые ракиты с потрескавшейся толстой корой, со всевозможными дуплами и удобными для лазания сучками напоминали мне детство. На высокий сук какой-либо из этих ракит мы прилаживали железный трос с палкой-перекладиной на нижнем конце, — это сооружение называлось «Тарзаном», — хватались за перекладину, с визгом и хохотом раскачивались над водой и, замирая в самой верхней точке своего стремительного полета, разжимали пальцы и летели кубарем в Орлик, поднимая брызги.
Я рассказал об этом Другу. И некоторое время мы с ним смотрели, как желтые известняковые скалы на противоположном берегу отражались в спокойной речной воде, плыли, плыли своим отражением, влекомые медленным равнинным течением, и никак не могли уплыть. И неожиданно Друг стал читать стихотворение.
Мы всегда уединялись с ним где-нибудь, когда я приезжал в наш город, уединялись, чтобы рассказать и выслушать скопившееся за время моей отлучки новое, чтобы насмотреться друг другу в глаза и содрогнуться сердцем от чувства нашей душевной близости. И всегда Друг читал свои новые стихи.
Но тогда, на берегу Орлика, он словно ждал моих детских воспоминаний, и стихи его были об этой реке, о берегах ее, — один крутой, скалистый, другой — плоский и пологий; о старых ракитах по этим берегам, о том, что нельзя без этого всего жить русскому человеку, что у каждого должна быть такая река, своя, единственная, в которой бы, как для него, для Друга, отражалась бы Родина и он сам.
Мне в тихом родина слышна,
Мне в малом родина велика!
Она, как мать, всегда одна
С того младенческого крика.
Я слушал и думал о том, что же связывает нас с ним, двух разновозрастных мужиков, двух таких непохожих в судьбах и в профессиях? А связывала нас речка наша — Орлик, и тихий город наш и наша Россия. Россия пролегла, протекла нашей медленной речкой через наши сердца, скрепила, слила их воедино.
Я вспомнил тогда, как Друг говорил мне однажды:
— Пока я жив — жива Россия!
Там, на зеленой траве, под трепетными кронами ракит, я ясно услышал и в себе эти слова, будто уж и мне тоже они принадлежали.
— Э-э-эй! Э-э-эй!.. — услыхали мы с другого берега.
На узкой тропинке, проторенной в известняковой скале над самой водой, стоял Володечка и размахивал двумя бутылками вина. Поза его была жалка и неустойчива, и видно было, что он очень боялся свалиться в реку, поэтому и ноги чуть согнуты были в коленях, и спина его опиралась о камни.
— Я сей-ча-а-ас… — донеслось до нас. — Че-рез мо-о-ос-ти-и-ик…
И Володечка засеменил под горку в сторону недалекого деревянного мостика, с которого я когда-то в детстве нырял солдатиком и ласточкой в тихую воду Орлика.
— Выследил… — сказал Друг.
— Может, убежим? — предложил я. — Пока это он до моста доковыляет…
Друг нахмурился, огляделся по сторонам, прикидывая что-то.
— Ну, Юра?! — поторопил я.
— Да-а!.. — раздраженно сказал он. — Все равно найдет. Ему трудно покровителей терять.
— А-а!.. — махнул я рукой. — Была не была!..
И стал раздеваться. Друг понял меня. И вот мы в одних трусах, с пуками одежды на головах вошли в воду. Я оглянулся на мост. Володечка бежал, прихрамывая, уже по нашему берегу, не замечая пока подвоха.
Мы, загребая одной рукой, переплыли на противоположную сторону,
