Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
При контакте с инфекциями и заразными больными Женю нигде не нагнала болезнь. Она вовлекалась в чужое житье и привыкала к чужой жизни, никак не желая делать своею. Видела бы ее сейчас та сестра милосердия, Валентинова «зазноба», удивилась бы, как прежняя белоручка-кисейница и уколы ставит, и стирает гнойно-кровяные бинты, и судна выносит из-под лежачих. Отстиравшись от поездной воши, выяснив, куда ходят поезда с тутошнего вокзала или полустанка, заработав на билет и накопив провиант, она прощалась и перебиралась в следующий город ближе к югу, говоря на прежнем месте работы, что возвращается к себе в Москву. Таяли сбережения, менялись документы; выписанные ей в одном пункте проездные и подорожные в другом силы не имели. В поездах пришлось привыкнуть отстаивать свое место, выглядела как алфёровка[51] и все не могла обучиться ругаться, как списанный на берег матрос.
Часто терзал страх, что ссадят с поезда, в который с таким трудом добыты билеты, и отправят обратно. Кто ссадит и кто отправит, не представляла; всюду начальники один грознее другого. Но бояться всех невозможно. Теперь нет длинных веток, одни перебежки. Умоляешь своего Бога: будь милосерден, не наказывай. И вправду, минует наказание. Все, что хотел узнать про тебя Бог, узнал. Настает Его равнодушие. Стало быть, ничего не настает. До поры, как снова наказать захочет.
В пути нагляделась всякого, иной раз веки бы прикрыть и не видеть падения человеческого. Сон, дурной сон… Всюду Не-Бог, в теплушках, в товарняках, на дрезинах, в служебных летучках, в кабине машиниста несущегося под откос поезда, пущенного как брандер.
И все-таки добралась.
По приезду в Симферополь хотела тут же справиться о работе в лазарете, чтобы не сидеть у тетки на шее. Но поезд притащился ночью, станция забита эшелонами. Высадили на тупиковом пути. Идя через рельсы и составы к перрону – пакгаузы – наслушалась и строгих окриков часовых, и похабных словечек в спину. «Коль славен» здесь не играют. Все больше Интернационал и Марсельезу. И пошлые частушки, от каких зардеется девичье лицо, даже если изо всех сил делаешь безразличный вид. Скитальческого вида семейная пара, следующая на подводе в соседний с Партенитом Куркулет, подрядилась незадорого довести до места. Осторожности ради Женя остереглась говорить, что из Оленевых, обошлось легендой «еду к тетке, из Петровых мы». И когда спустя два часа подвода выбралась на высокий косогор, им, людям с обожженными сердцами, представилась вся нерукотворная красота рассветного моря и на миг показалось – нет за спинами ни войны, ни опьяненных чужою кровью «освободителей».
Женя сошла, телега повлачилась дальше, в сторону Куркулета. Девушка помахала попутчикам и отправилась вниз, к берегу. Натолкнулась на двух мальчишек, напугавшихся ее саму и сиганувших в кусты, да вдалеке разглядела старика с тачкой. Солнце пригрело шерстяные бока Аю-Дага – Медведь-горы и круглые холмистые купола медвежонка Кучук-Аю. Слоеное море мягко выкатывало волну за волной, на песок, пытающийся отодвинуть большую воду, отвоевать пространство суши. Но море, море, набегало и пересыпало, резвясь, золотые запасы – камушки и ракушки партенитской лагуны. Под снегом долгого ночлега море, прежде делавшее счастливой, не принесло безусловного восторга. Забирающийся от кромки воды на предгорье дачный поселок в рассветном полутумане выглядел сирым и покинутым. Кое-где на крышах домов лежал снег, дома походили на души сугробиков. Поздоровавшись с морем, заторопилась вверх на Утесовую улицу, как на встречу с детством. А разве детство можно нагнать? Чуть свернешь за поворот, как покажется вот-вот, край от края, пред тобою напролет, промелькнет за годом год – жизнь, короткая такая.
За поворотом показался дом Оленевых, из розового туфа, с горящими окнами двух этажей. Женечка поразилась его розовой красоте и великолепию в требовательных лучах утра. Через секунду шагнула бы к воротам, но чья-то рука утащила за собой в голый тутовник. Сперва испугалась, мальчишки саквояж урвать хотят, но увидала знакомое лицо старика-соседа.
Они уселись пить чай во флигеле соседского дома. Дом свой старик отдал беженцам, и там расположилось семь семей. Старик на камельке грел кипяток в почернелом от сажи медном чайнике, ломал узловатыми пальцами сухие лепестки малины и мяты. Женя выложила припасы: вяленую морковь, брусок тростникового сахара и кубики сала. От печи шел жар, и она куталась в пуховый платок, но все одно – знобило. Старик заботливо прикрыл ей ноги ворсистым пледом.
– Вы пейте, милая, пейте кипятку. Отогревайтесь. А я Вам рассказывать стану. За хворостом вышел и с высоты приметил чужую фигуру на берегу. Сперва не узнал. А вы ведь должны меня помнить, дочь моя младшая с вашим братцем ходила на гигантские шаги, тогда все дачники ходили на гигантские шаги. Дочки теперь нет. И супруги нет. И гигантских шагов нет. Обеих тиф забрал. А старшая убыла за море. И меня с собою звала, да я не могу. Сына жду. Придет он, а дома одни беженцы. Сын в белой гвардии, но всем говорю, что в Петрограде он. Как вам здешнее солнце, милая? В Петрограде, говорят, солнце вовсе не всходит. А кто Бог, кроме Господа? И обитель свою Он в солнце устроил. Как же вы в беретке и котиковом пальто в такой-то путь?.. И платье бумазейное, и ботики никуда. А у меня дочкины остались, на меху выдры. Возьмете, обяжете. У нас хоть и сносные погоды, а ветра и снег ранний выпал. Холодно. И в сердце холод. Каждое время историческое. И каждое время кому-то выпадает, странно, да? И всякому поколению выпадает пожить под проводами страдания. Кому война выпадает, кому – революция. А кому исход. Русское рассеяние. Жили бы вокруг радости, так нет, взъерепенились. Теперь вокруг ничего живем. Wechsel der Zeit – смена
