Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

времени, знаете ли. Попали мы в переделку. А сейчас и заварка подоспеет. Ищете ли вы прошлой жизни? Там интереснее, не находите? А ностальгия – болезненное чувство. Ностальгия – это привилегия имеющих родословную, некоторым и вспоминать нечего, не по чему тосковать. И какими метаморфозами напичкана наша нынешняя жизнь. По соседству сторож с хозяевами поменялся местами. И не по-доброму поменялся, хозяевам флигель оставил с дворницкой, а сам в их дом перебрался. Так чем он лучше господ-притеснителей, спрашивается? А вы в теткин дом не ходите, там нехорошее творится. Днем дом спит, а ночью всеми окнами полыхает. Я сам стараюсь тамошним людям в кожанках на глаза не попадаться. С тетушкой вы месяц разминулись. На одном корабле с моей старшенькой отбыла. Что тут творилось у нас… Корабли, корабли… Суетливые союзники. Оркестры. Лошади. Люди стрелялись. Кони плакали. Все ушли, все. Дачников не осталось. И меня звали. Да не могу я, сына дожидаюсь. Он у меня офицер. Но всем говорю, будто в железнодорожном депо мастером. А винодельни Оленевых разграбили, обе, и на нашей стороне Медведь-горы, и по ту сторону. Виноградники стоят покинутые, если морозы грянут – вымерзнут. Чем же вас утешить? Вот ехали-ехали… Господь любит сложности, но больше Он любит простое, пустяковое. Человек иной раз и удивиться не успевает, как его пустяшное желание, сущая ерунда, сбывается. Ну если зрящное Господь слышит, так важное и подавно. Если не теперь, так завтра сбудется. Заживление незаживающего. А я вас за племянницу выдам. Запас изюма и меда имею, мирабели насушил – сухое варенье, знаете сорт Нанси? Время о нас позаботится. Время обо всех позаботится. Ждите нечаянной радости. Так и спасетесь. Перезимуем. А если не останетесь, если дальше… то у меня один контрабандист есть в знакомых. Тот за мзду хоть Нику Самофракийскую перевезет.

Старик принес гостье вторую подушку.

– Так повыше. Вы засыпайте, а я вам песнь расскажу, притчу.

Женя улеглась, куталась, отогреваясь. Старика смутно помнила.

– Затепли нам ночник на Елеонской горе, не потревожив птичник, проложи тропу. У нас в январе – не то, что у вас в январе. Проложи тропу в темноту. Зябликов и синичек научи говорить на моем языке, песни петь на моем языке. Нет, не ту, не ту. Не отходную. Не походную, нет, не маршевую, не бравурную, колыбельную пусть поют – горловую, родную. У вас маслины, у вас виноград. У нас – все снега и сугробы. Неурожай второй год подряд. У нас грибы, гробы и сугробы. У нас невеселье травит тишиной. К нам не съезжаются гости. Как будто бы все решено и брошены кости. Уныние – один из смертных грехов, признак старости, привилегия умных. И крещение в двух мирах двух светов: солнечных и подлунных – единственно, что не прах. Естественно, что не страх в нас победит, в безумных. В нас победит азарт доказать, как мир на смерть ненасытен. В двери кто-то скребся, кто-то просился, в дверь стучал, и звонил, и просил передать, что приходил Спаситель. Не открыли, попрятались, залегли, затекли колена и руки. Коснулись – совсем затекли. И просили на го́ре себе на горе – на Елеонской – ночник затепли. Но, не дождавшись, уснули.

Женечка впервые засыпала не калачиком, не сжимая судорожно во сне вещи, готовая всякую минуту проснуться от выстрелов, мордобоя, резкой остановки, скандала за уборную, готовая вскочить, распрямившись натянутой пружиной, а засыпала, как дома, раскинувшись ногами и руками под ворсистым пледом. Обещала себе завтра разобраться с новым несчастьем, свалившимся на нее, – новым одиночеством. Засыпала и бормотала: когда я упаду, с Тобой, Господи, ничего не случится.

1920–1921. Голое поле. «Долина роз»

Жирная луна, лоснящаяся, масляная, сытая луна смотрела на тысячи голодных людей восточной части полуострова в проливе Дарданеллы. Натюрморт со скрюченными телами на желтом саване. Выкорчевавшими, выкорчеванными фигурками. Проливные дожди вместо снегов. Нескончаемый злой норд-ост, от которого стынут ноги и зябнут руки. Тамерлановой прорвой с платанов, шиповника и дикой ежевики опадает выгоревшая листва. Затоптанные листья размокают до склизкости. Грязи ползут, грязи. Сочится и скользит галлиполийская глина – враг воину. Набрякшие ботинки и сапоги тяжелы; как вериги, утопают в жиже. Воин отвоевался. Остановился. Уселся. Увязли, братцы, в крови, в дерьме, в грязище. Грязи ползут, грязи.

В Босфорском и Дарданелльском проливах встали на якорь сто двадцать судов. После изнурительного хождения морем, качки, штормов, морской болезни, духоты трюмов, после строгого карантина люди наконец сошли на землю. Первым выгрузившимся повезло больше, они занимали города, стало быть, невзирая на тесноту и перенаселенность, обретали допустимые для житья условия. Вторым, третьим и последним свезло меньше. В городе Гелиболу, или по-другому Галлиполи, население из турок, греков, армян с приходом русских повысилось разом на две с лишним тысячи, в основном это были женщины и дети. Остальные двадцать с лишним тысяч бойцов Добровольческой армии встали на открытом месте, на спорном полосе, где кроме колючек, роз и змей ничто не выживало; тут ни кипарисовых рощ, ни виноградников. Четыре лета назад это голое поле англичане, воевавшие с турками, назвали долиной «Роз и смерти» и, не выдержав здешних условий, бежали на свои корабли. От Константинополя сюда, говорят, около двухсот верст или день пути морем. От голого ненужного поля до города Галлиполи верст шесть-семь, полтора часа пешего хода. А до России – тысячи непроходимых верст, топких вод, годы и годы. Возвращение бывает тяжелее отъезда.

Спорную территорию между греками и турками по пактам Великой войны охраняли французы; их гарнизон в пятьсот штыков вместе с сенегальцами стоял в городе. Французы перед двадцатипятитысячной русской армией держались хозяевами, старались не терять лица, но и удержать позиции перед такой громадой не представлялось возможным. И вскоре над городом Галлиполи, там, где встал Штаб корпуса, взвился русский стяг.

В голом поле на ночь выставили боевое охранение. Первая ночь на земле при двенадцати градусах тепла, декабрьском ветре с дождем оказалась столь невыносима, что у похоронной команды тут же нашлась работа. Господь неводом водит; творение мира непрерывно. Но утро началось с горна, и необходимость заставляла за день разбить бивуак, чтобы следующая ночь под сытой луною, выкатывающейся между дождями, сохранила всех беженцев поголовно. Горны полковых оркестров поутру заставили встрепенуться тысячи поникших душ, чувствующих оторванность от мира, раздробленность, ненужность. Горны протрубили в семь часов и одним своим медным явлением заставили затихнуть пораженческие настроения. Двадцать тысяч сидящих в грязи людей поднялись, стремясь выжить. На тысячах лиц одно выражение: что