Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
– Не уверен. Но ради чего, Петя, ради чего?
– Ради Отечества, Сева! Иначе нас сомнут.
– Ты идиот!
66. Они же (– памятники!
И тут Лара принесла нам на расписном подносе еще две настойки – бураковую и тминную. На этот раз маска закрывала ее лицо по всем правилам.
– Комплимент от заведения!
– Спасибочки, чаровница! Вы все-таки испугались ковида?
– Нет. Старший замечание сделал.
– Общепит – это чистота и порядок! – нравоучительно заметил Шурин.
– Можно счет? – попросил я.
– Конечно, – ответила она и, уходя, оглянулась.
Мы выпили за Петькино звание и обнялись по-братски.
На этот раз пуговица оказалась в моем брючном кармане.
– Ну ты и наблатыкался! – у дивился я.
– А как же! На большое дело иду. Ну, ладно, побежал в мою кибуцу, пора! – пошутил он и встрепенулся: – К стати, ты знаешь, что сначала устав колхозов разрабатывала шайка евреев во главе с Яковлевым-Фридманом, а пример они брали как раз с кибуцев, которые хорошо показали себя в Палестине: там в самом деле все было общее, вплоть до кухонной утвари, и это понятно: на историческую родину ехали не Ротшильды с Авенами и Вексельбергами, а беднота – налегке, с небольшим заначками, и потому инвентарь, живность, семена покупали вскладчину. В результате все было коллективное. Вот бундовцы и решили на Руси колхозы по примеру кибуц завести: кур, хомуты, грабли и корыта обобществлять. Ну, наши мужички сначала за вилы, потом за обрезы… Власть быстро спохватилась: мол, головокружение от успехов – погорячились. Сталин в 37-м этого Яковлева расстрелял к чертовой матери. Ну, пока! Ленка меня прибьет. Привет, Инь! В следующий раз я угощаю…
Так я и поверил – народный учитель смолоду отличался прижимистостью. Когда безумец умчался, я вспомнил вдруг про чехонь. Ну ничего, с Артемом погрызем под пивко…
Официантка принесла счет. Я заплатил карточкой, вложив в кожаные корочки синюю тысчонку, хотя хватило бы и аметистовой пятисотки.
– О, спасибо! Заходите почаще! Редко везет обслуживать таких интересных людей.
– Слушайте, Лара, а как вы вообще относитесь к телевидению? – спросил я, вспомнив о хамском задании этой старой суки Мананы.
– Никак. Стараюсь смотреть пореже. Ваших передач это, конечно, не касается.
– Понятно. А если я приглашу вас в эфир?
– Меня? – О на обидно засмеялась. – Всеволод Иванович, я смотрела кино «Москва слезам не верит» и знаю, как Рудольф, впоследствии Родион, охмурил наивную лимитчицу Катю. Я не наивная.
– Вы меня неправильно поняли, Лара! – с мутился я.
– Наверное. Но если вы хотите продолжить знакомство, давайте лучше где-нибудь посидим, выпьем кофе. На Арбате уйма хороших мест. Я бы с вами поболтала. Думаете, весело подносы целый день таскать? А вы человек очень интересный…
– Отлично, давайте повидаемся! Но я действительно хочу пригласить вас на передачу «Лицей». В массовку – сами понимаете. Там как раз речь пойдет об Уайльде. Ваша тема.
– Если вести будете вы, тогда почему бы и нет. Я ходила на телевидение в Самаре.
– Нет, вести будет Морис Грандов.
– Неприятный тип.
– На ТВ вообще приятных людей мало, профессия такая. Но я думаю, вы сможете задать ему пару хороших вопросов. А там посмотрим…
– Спасибо за предложение. Когда?
– Уточню и перезвоню. Напишите ваш телефон! – я по старой, еще советской привычке протянул ей салфетку.
– Без проблем. – Л ара снисходительно улыбнулась и достала из кармана смартфон. – Лучше свой продиктуйте! Я вам потом сделаю контрольный звонок, и вы забьете мой номер.
…На улице была ночь, ядовитой желтизной оплывали фонари. На небе дрожало крошево звезд. В проулке, у стены Виктора Цоя, фанаты поминали своего заунывного гения, передавая друг другу большую бутылку водки. Я, как обычно, направился к «Смоленской», с трудом отвязавшись от цыганки, она сначала восторгалась моей счастливой наружностью, суля мне любовь юной красотки и кучу отпрысков, а потом, не получив мзды, прокляла за жадность, пожелав, чтобы у меня отсохло самое главное для мужчины. Но подобные угрозы в эпоху виагры и «Елды-батыра» нас, полупенсов, не пугают. Главное, чтобы сахар не зашкаливал, инсульт не долбанул, инфаркт не шарахнул и онкология где-нибудь не завелась. Великий шутник Михаил Светлов в ресторане Дома литераторов острил перед смертью: «Принеси-ка мне, Дуся, пару пива, а раков не надо – у же имеется…»
Слева показался бронзовый Окуджава, выходящий из символической арки, как из подворотни. Похож! Таким я его и запомнил: тощий, сутулый, с высокими залысинами и совиными бровями. На тонких ножках востроносые ботиночки. Под мятым пиджаком пуловер и сорочка с расстегнутым воротом – по тем временам признак творческой свободы, в отличие от строгого галстука – свидетельства лояльности. В кармане газета, свернутая в трубку, наверное, «Литературка». Но почему бард вышел из дому без гитары? Он же на сцену без нее никогда не поднимался. Да и вообще, его стихи глазами читать невозможно: интеллигентский рахат-лукум. А вот когда запоёшь, совсем другое дело: «Виноградную косточку в теплую землю зарою, и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву…» или «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…» Интересное все-таки поколение шестидесятники, всю жизнь взывали к милосердию, обличали «век-волкодав» и «наследников Сталина», а потом скопом за милую душу подписали гнуснейшую петицию «Раздавить гадину!». И танки били прямой наводкой по Белому дому. Я помню. Видел. Свинок (он окормлял мятежных депутатов) мне потом рассказывал, как там людей снарядами в клочья разносило и по стенам размазывало…
Как-то мы делали на «АРТ-канале» сюжет «Памятник рукотворный»: останавливали прохожих и на камеру спрашивали, показывая снимок мемориального истукана: «Это кто?» Высоцкого и Есенина опознавали почти все, Маяковского – каждый второй, Бунина – каждый пятый, Окуджаву – один из восьми. Вообще-то, есть такой государственный закон: о мемориальной доске можно хлопотать лишь через пять лет после смерти знаменитости, а заикаться о памятнике – аж через десять годков. И правильно: за этот срок становится ясно, заслуживает ли усопший своего бронзового двойника или нет. Большинство былых кумиров рассасываются за пять лет, как ложная беременность, а уж через десять и следа не остается.
Готовясь к передаче, я серьезно влез во все эти монументальные хитрости и выяснил, что под нажимом рыжего Чубайса Ельцин подписал указ об увековечении памяти Окуджавы через неделю после смерти барда – летом 1997-го, а открыли монумент через пять лет после кончины. «Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста, шофер автобуса – мой лучший друг!» Значит, торопились. Зачем? Боялись, что забудут, кто сочинил про «часовых любви» и «дежурного по апрелю»? Или же не были уверены, сколько сами продержатся у власти. Но ведь
