Возвращение - Елена Александровна Катишонок
Он думал об этом, идя по мосту, минуя фонарь за фонарём. Давно докурил сигарету, которую стрельнул, и прохожих больше не попадалось: ехали машины, нужно было вовремя прижаться к решётке, чтоб увернуться от шквала ледяной воды — с каким удовольствием они норовили промчаться по луже! Новые русские — или не русские, просто новые, то есть богатые, пьяные собственным благополучием, для полноты которого не хватало пустяка: обдать фонтаном грязи бредущего пешком.
Это Жорка сегодня спас его. Мысль иррациональная, глупая, но правда — ведь если бы Сеня не вспомнил «Дипломата», он и его не вспомнил бы!
Таким Алик явился домой — измёрзший, голодный, в мокрых, набухших от ледяной воды брюках и трезвый, к безмерному удивлению жены: Сенина водка выветрилась. Он жадно давился горячим чаем и рассказывал, рассказывал и не мог остановиться. Согреться не мог — ему бы косяк, один дохленький косячок для расслабухи, но где там. Марина гладила ему руки, повторяла: всё, всё. Всё прошло, больше ничего не будет.
Она не знала, что денег тоже не будет. Всё прошло.
Через несколько дней она устроилась на вторую работу — как уверяла, работка не бей лежачего: расчёт коммунальных услуг в домоуправлении. Радовалась, как ребёнок, получив деньги.
Деньги… Это слёзы были, а не деньги. Одно слово — зарплата. Зряплата, как говорила мать во времена работы в КБ. Они жили теперь, как в советское время — недавнее, в сущности, шесть-семь лет как минуло, — но ставшее чужим отжившим. И для дочки (Лере тогда было пятнадцать) этот шаг назад оказался тяжелее всего. Туфли — четыре Марининых зарплаты — были недоступны, как и вожделенная куртка, как и сумка, как и любимый сыр — Марина пристально следила за скидками, покупала не желанное, а доступное. Лера дулась и взрывалась упрёками: у всех родители как родители, а у меня… Как-то пришла торжествующая: нашла работу в массажном кабинете. На категорическое «даже не думай» ушла, сдёрнув с вешалки старую куртку.
…Чудно́, в самом деле, как одно с другим оказывается связанным! Алик подрабатывал к своей грошовой пенсии, заполняя бумажками конверты — бездумно, механически: плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Какие-то деньги поступали на его тощий банковский счёт, но ни взглянуть, ни проверить суммы он не мог. Плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Приехала Лера — помыть посуду, свинарник твой прибрать — и присела рядом на диван. Запахло влажной тканью и едкой химией.
— Я собрала грязное, сейчас постель поменяю. Посиди на кухне, ладно?
Стук постельного ящика, пауза. Снова хлопнула крышка. Лера что-то бурчала недовольно, как всегда, наводя в свинарнике порядок, и вдруг замолчала. Хрусткий шелест полиэтиленового пакета, вздох и наконец:
— Иди, я поменяла. По-хорошему, надо бы плед отдать в химчистку, но в следующий раз.
И внезапно:
— Пап! Откуда у тебя эта дрянь?!
Объяснил: работа. Монотонная, да, но не выбирать же. Главное, легко.
— Ты знаешь, что это за рекламы?
Голос у неё был накалённый, взвинченный.
— Тогда слушай: «У вас в гостях или у нас. Полная анонимность. Быстрая доставка в гостиницы, квартиры. Сауна, массаж и др. услуги. Медицинские гарантии. Ждём звонков круглосуточно».
Что говорил координатор с ржавым голосом? «Тебе без разницы что. Сегодня одно, завтра другое». Вот и другое. Стиральному порошку не дотянуться.
— Брось эту гадость! Я тебе всё привожу. Нужны деньги — скажи.
Алик усмехнулся.
— Он объяснил, что на курево мне хватит.
— Я купила блок сигарет. Откажись, пап!..
…точь-в-точь как они с Мариной в два голоса просили не ходить в массажный кабинет «Откажись!»
Она отказалась на третий день. Ничего не объясняла, бросила: «Я уволилась».
Умница, обрадовалась Марина. Мы бедные, но гордые.
Да уж, теперь никто из подруг матери не назвал бы его новым русским. Извлекли откуда то старые джинсы, Марина пришила тёплую подкладку под ношеный-переношенный плащ. Алик устроился грузчиком. И не в книжный — магазина как не бывало, теперь там продавали дорогой фарфор, следите за нашими скидками!
Новая работа пахла не типографской краской, а пропиталась тяжким винным духом от нетрезвых грузчиков и пролитого пива.
Валюха встретила его не удивившись, оформила быстро. Всхлипнула, вспомнив о Жорке, и долго таращилась, чтобы тяжёлая краска с ресниц не попала в глаза. Тяжёлые ящики таскали двое, Димыч и Серёга. Димыч, угрюмый мужик, утром выглядел лет на шестьдесят с гаком; опохмелившись и приняв на грудь свою дозу, выплёвывал окурок и молодел лицом от разлившегося румянца, так что казался немногим старше Серёги — сильно пьющего малого лет сорока с лицом, в распоряжении которого было не больше чем полтора выражения. В протоколе написали бы: без особых примет. Алик узнавал его не по лицу, а по древней выгоревшей болоньевой куртке.
В ассортименте магазина прибавились новые названия: спирт “Royal”, водка “Rasputin”. Однако здесь, на окраине, неизменным спросом пользовались дешёвый портвейн и водка под многочисленными псевдонимами. Владельца магазина никогда не видели, и Алик смутно подозревал, что никакого владельца не было, всем заправляла сама Валя. Все уважительно называли её по имени-отчеству, Валентиной Михайловной, один Алик по старой памяти Валей (Валюхой язык не поворачивался). По правде говоря, плотная женщина с уверенной походкой и кольцами на толстых пальцах мало чем напоминала прежнюю Валюху. Сыновья, бывшие школьники, превратились в модно одетых парней с крепкими челюстями, развитыми постоянным жеванием жвачки. Немногословные, широкоплечие, они время от времени возникали в магазине; Валя бурчала, но кошелёк открывала. В тесной комнатушке-конторе подвизался невзрачный мужчинка с близко посаженными глазами и срезанным подбородком, всегда пьяноватый; он заполнял ведомости, вёл неведомо какой учёт, ибо всем шуровала Валюха: принимала товар, лепила ценники на бутылки, в конце недели вывешивала потрёпанное объявление «Сегодня скидки!» и выдавала зарплату, тупым ногтем тыча в строчку ведомости: вот тут распишись. Свет в кольцах переливался радугой.
Многие жили скудно. Не стало необходимости менять рубашки каждый день — натянул старый свитер на выгоревшую майку, и хорошо. Дешёвые сигареты крепче дорогих, а бутылка в магазине всегда найдётся. Стиральную машину теперь включали редко — электричество дорогое, да и счётчик расхода воды красноречиво тикает; можно ведь простирнуть руками в тазу, потом той же водой пол помыть. Экономили на всём, это выматывало Маринины силы.
Неделями ничего не менялось в Аликовой жизни: магазин — отвердевшие мозоли на руках — законная выпивка, когда магазин закрывался на обеденный перерыв. Нередко
