Возвращение - Елена Александровна Катишонок
Молодую республику защитили, отстояли. Стало можно вернуться к мирной жизни. Овдовев, Улла часто ездила в Выборг, иногда с Микой — он сблизился с дядей, и само собой разумелось, что со временем возглавит разросшееся предприятие, как и мечтал покойный дед. Донат всё больше отдалялся в другую сторону: его как магнитом притягивала советская Россия. Надёжная крыша над головой и неплохой заработок (он стал толковым бухгалтером) удерживали, тем более в свете скорой женитьбы. Мечтал уехать — в советской стране компартия не скрывается в подполье, как здесь. Они с Верой сняли небольшую квартиру на окраине.
В скором времени родилась Полина, через два года Лидия. Донат ощущал смутное недовольство тем, что жизнь его мало чем отличается от жизни покойного отца: монотонная работа, не приносящая радости, семья — труды и дни. Наступила зрелость, когда сильнее чувствуешь усталость, а время течёт быстрее, чем раньше. В мире, судя по газетам, становится неспокойно. Брат — другое дело, он вольная птица: отвоевав, закончил университет в Хельсинки, собирается заняться наукой, к великой радости Уллы.
Мика редко появлялся в Городе. Полина не знала, какой наукой занимался дядя, но каждый приезд его был праздником — для всех, кроме отца. Донат остался к брату равнодушен, точек соприкосновения между ними не было. Дома он часто повторял, как они вчетвером уедут в СССР, где пионерия, комсомол и где всё справедливо, а люди живут иначе… «Иначе» на его языке означало «лучше». Но грянула война — советско-финская, зимняя война, и никто («даже наш папа», неизменно добавляла тётка) не мог вообразить, какую лавину смертей и горя она вызовет.
Брат Уллы погиб на линии Маннергейма в первые дни весны 1940 года. Мика, в соответствии с дедовым завещанием, стал единоличным владельцем его предприятия. Вернее, не стал: не успели высохнуть чернила на официальных бумагах, как и предприятие, и сам Выборг отошли к советской России. Мика вернулся в Город. Уллу что-то задержало в Выборге; как оказалось, навсегда; вестей не пришло ни от неё, ни о ней.
Лавина скользила дальше.
В июне советские войска вошли в Город и независимая республика перестала быть независимой.
Дом Уллы, где прежде бельэтаж занимала семья Матвея, национализировали. Только ли дом? Новая власть подвергла тщательной фильтрации Национальную республиканскую армию, но рядовой М. Подгурский из списка N*** пехотного полка, защищающего Город, был убит и остался только на фотографии. Погибли ещё несколько человек из тех, кто оставался верными девизу: «Возьми, родина, я твой!». Той родины, которой они присягали, которой отдали себя, больше не существовало. Кто-то из студенческой роты ушёл в леса, другие были расстреляны, третьих увезли против их воли.
Зато легко сбылись мечты Доната: не нужно было ехать в СССР — СССР доставили на дом. Большевики прочно обосновались, а дочки стали пионерками, носили красные галстуки и слово «родина» писали с заглавной буквы. Отец предупредил их никому не рассказывать «об этих финских буржуях» и так часто повторял запрет, что забыть об исчезнувших родных не получалось; однако девочки молчали. Сам Донат изъявил желание стать коммунистом, сославшись на отца, члена РСДРП. Никто не спросил подтверждения — в 1940 желающих вступить в партию было не много. Происхождение — «из служащих», отец — член РСДРП, мать — домохозяйка. В самом деле, разве Улла не была хозяйкой своего дома?
Вероника много раз возвращалась к своему наброску. Тощее генеалогическое деревце с условными «листьями» — прямоугольниками, в каждый вписано имя и годы жизни. Скромная симметрия: дочери Мария и Вера от ветки Стрельцовых, сыновья Мика и Донат от ветки Подгурских. И другая симметрия, грустная: ветки, не давшие побегов, от рано погибших Марии и Мики.
Ника вздохнула. Зря, наверное, она затеяла возню с фотографиями. В молодости брат раздражённо прерывал её рассказы; почему она решила, что в нём проснулся интерес? Наверное, потому что он пишет, а что может быть ближе писателю, чем история семьи, к которой ты причастен? «Ближе, близкий» — смелое допущение; как в гору бегом.
Стюардесса не спрашивая добавила Нике кофе. Хороша же я, наверное: серо-зелёная кожа, круги под глазами. В Хельсинки надо съесть что-нибудь существенное.
Мужчина рядом спал, откинувшись в кресле. В расстёгнутом воротнике светлела шея — худая, совсем мальчишеская. Как беззащитен спящий человек…
34
Алик долго стоял в пустом цехе. Разом отнялось всё: руки, ноги, способность соображать. Ему бы ликовать — страшный Лёнчик уехал, его оставили в покое. Но радоваться не было сил. Он с удивлением обнаружил, что несмотря на дрожащие колени, двигаться может, и толкнул дверь, выйдя в угрюмое тёмное утро, не согретое дневной суетой. Люди, словно сговорившись, штурмовали троллейбусы; трясясь от озноба, с руками в холодных карманах, он пошёл пешком. Угрюмый город, угрюмые лица встречных, и только на рекламах улыбающиеся лица: вложи! Создай! Дерзай! Идиотские призывы для идиотов. Он безотчётно повернул к центру — хоть одно живое лицо увидеть. Скидка, соблазняла витрина, десять процентов. Скидка, скидка, скидка, наперебой взывали другие. Себе в убыток торгуют, он усмехнулся в воротник. В канале неподвижно стояла чернота. Рядом с киоском, всегда оживлённым, высилась башенка часов, составленная из кубиков с буквами; он тоже в детстве строил такие башни, которые всегда бесславно падали, в отличие от этой. На его памяти часы стояли всегда, здесь назначали свидания. Вот и сегодня несколько мужчин выжидательно посматривали по сторонам, девушки любят опаздывать. Парень в лёгком плаще дул в поднятый воротник и поминутно перекладывал худосочные гвоздики из одной мёрзнущей руки в другую. Чем-то он напомнил Алику себя самого в юности. Тот глянул на часы, и Алик машинально поднял глаза. Десять минут восьмого. Вечер?!
Вечер.
Утро давно кончилось, убитое страхом, в каменном промёрзшем мешке цеха. Дня в этот день не было, только страх и беспомощность, и собственная ничтожность перед ужасным Лёнчиком, и ненависть к себе за всё пережитое. Домой, домой.
С остановки, дразня, вильнул и резво покатил автобус. Алик чертыхнулся и двинулся к мосту. Встречный остановился, закуривая.
— Сигаретки не найдётся?
Тот протянул пачку, щёлкнул зажигалкой и заспешил дальше.
Почему запомнился тот вечер, выросший прямо из утра, минуя день? Алик сделал осторожный глоток: осталось мало, надо беречь. Если закусить дымком да затянуться поглубже, то кайф обеспечен.
…а потому запомнился, что жизнь ему, считай, подарили. Ту встречу он вспоминал часто, Лёнчика с неизменным содроганием, а Сеню… Бандит и
