Пчелы - Екатерина Нигматулина
Нейтрально-черная. Кусты шиповника. Пустые, подтянутые, когтистые. Сторожат аллею. Тычут острыми колючками мир — реальный ли еще, настоящий ли? Мир снова недостоверен. Достоверная, доказанная экспериментальным путем реальность в России не приживается, коллапсирует под своим собственным гравитационным давлением, сжимается до критически малых размеров. Бах! Ни один квант сознания отсюда никогда не выберется, ни один фотон памяти не выскользнет. Папа говорил, что черные дыры живут дольше людей. А люди — дольше божьих коровок.
В детстве Аглая собирала с морщинистых, как кожа кончиков пальцев после горячей пенной ванны, листьев шиповника божьих коровок, считала точки — черные дырочки. Крылья у божьих коровок точь-в-точь маленькие сливки. Усики — вязальные крючочки. Черная твердая головка в пилотных очках Антуана Мари Жан-Батиста Роже де Сент-Экзюпери. Быть божьей коровкой — это и значит чувствовать, что ты ни за что не в ответе, не сгорать от стыда, не гордиться, быть свободной. Когда точек оказывалось много — однажды она насчитала целых семнадцать, — Аглаин живот надувался, тревожно чавкал. Что-то было жуткое в таком их количестве, что-то неправильное. Когда точек оказывалось ровно семь: три — на одном крылышке, три — на другом, одна — посерединке, можно было загадывать желание, все хорошо. Аглая подставляла божьей коровке палец. Божья коровка послушно забиралась на самый кончик, замирала, дразнила, приподнимая красный панцирь, показывая черные органзовые крылья: «Улечу, никаких желаний не загадаешь!», сжаливалась, упаковывала органзовый парашют обратно, слушала Аглаины желания: «Божья коровка, черная головка, улети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого! А коль хлеба не несешь, мне желанье украдешь! Самое заветное, чужим незаметное!» Божья коровка, жужжа, взлетала. Все поняла, все записала. Аглая загадывала коробочку для фантиков, как у Олеськи, красные туфельки с перепонками, как у Аленки, и железную дорогу с поездом! Семиточковая божья коровка все Аглаины желания исполняла: волшебную картонку для фантиков (открываешь с одной стороны — крестик из резинки фантики прижимает, с другой — две параллельные линии) Дед смастерил, красные туфельки оттети-Феклиной старшей внучки в наследство достались, а железную дорогу «Орленок» с черными рельсами и голубым паровозом в большой коробке «В добрый путь!» принес Дед Мороз. Аглая сидела на галошнице в семь утра первого января, ждала папу с дежурства, обнимала картонную коробку. Папа пришел весь красный, веселый. «Ты чего в коридоре? В трусах!» Но пока железную дорогу Аглае не собрал — «Вот это тебе Дед Мороз угодил, конечно, постарался старик», — спать не лег. Божьи коровки исчезли. Аглая давно уже их не видела. Эндемики Советского Союза. Не захотели к новой стране приспосабливаться или не смогли, оказались с Россией генетически несовместимы, как молоко в бидонах и Надя Богданова, самый юный пионер-герой СССР, девочка-партизанка, про которую Аглае Дед рассказывал и которая в год развала Советского Союза взяла и умерла, как все божьи коровки на свете.
В школе в их классе на третьем этаже горел свет.
Ольга Николаевна опять засиделась, наверное, проверяет тетрадки или смотрит в одну точку, как кошка, которая, не моргая, глядит поверх твоей головы в сгустившуюся пустоту и видит что-то, чего ты не видишь. «Аглая, ты? Иди, иди домой Аглая, все хорошо, спасибо, до завтра». Аглая ускорила шаг, обогнала маму и тетю Зою. Еще встретишь кого из школы, даже тетя Зоя тогда маму до церкви не дотащит.
Город знобило весной. Пчелы принесли свои золотые ключики, отомкнули летечко, замкнули зимушку. Щелк! Попалась! Не отпустим тебя на волю, до ноября сиди в омшанике, не смей выходить, и так полгода тут шастала!
За школой начинался чужой район, игрушечный, с пятиэтажками. Аглая ездила туда по вечерам на трехколесном велосипеде «Малыш» с Дедом встречать маму с работы. Красная рама. Красные пластиковые педали. Красные кисточки на красных ручках. Дед шел впереди широким генеральским шагом в пять Аглаиных маленьких шагов. Аглая крутить педали не успевала, вскакивала, вставала на заднюю перекладину велосипеда, догоняла Деда, как на самокате, отталкиваясь ногой. Но даже если они совсем опаздывали и мама уже выходила им навстречу, Дед останавливался у ларька, доставал из кармана смятую зеленую купюру в три рубля, покупал Аглае мороженое. Плодово-ягодное в потрепанном бумажном стаканчике всегда было в наличии. Не на много вкуснее прилагавшейся к нему деревянной палочки. Сливочный пломбир в брикете за двадцать копеек привозили три раза в неделю. По праздникам продавали толстенькую «Лакомку» с медведем на обертке. Когда мороженщица улыбалась Деду улыбкой, которая бы ни за что не понравилась Бабушке, и говорила, что привезли «Лакомку», Дед облокачивался о прилавок, ставил на носок черный сапог, скрестив ноги, мороженщице подмигивал подмигом, который бы понравился Бабушке еще меньше улыбки, покупал десять «Лакомок» разом. В коробке. Когда еще привезут в следующий раз?! До мамы они в такой день не доезжали, неслись наперегонки домой. Аглая впереди! Быстрее, Деда, быстрее! Дед с картонной коробкой сзади. На две недели хватит! Главное, в эти две недели не заболеть, иначе Бабушка будет «Лакомку» плавить в эмалированном ковшике, подавать сладкой жижей в чашке, горлышко жалеть. Ларек-мороженое давно продали косоглазому узбеку. Узбек установил в ларьке тандыр, пек лепешки-кепочки с кунжутом, но тетя Зоя не разрешала их покупать: «Вы что, все совсем ополоумели?! Откуда мы знаем, что он этими руками трогал, куда лазил?!»
Чем ближе подходили к церкви, тем хуже шли тети-Зоины сапоги, спотыкались о ровный асфальт, натирали пятки, соскакивали, вели себя так, что, если бы у тети Зои были силы отслеживать еще и их поведение, она бы им точно сделала выговор.
— Надень. — У входа в церковь тетя Зоя остановилась, усадила маму на ступеньки, порыскала в сумке, достала три платка. Черный, Бабушкин из серванта, сунула маме, себе повязала хлопковый с вышивкой, Аглае отдала серый, такой большой, что его пришлось обмотать два раза вокруг шеи. Тетя Зоя выглядела в платке задорной колхозницей. Мама — пьяной теткой-охранником. Аглая никак не выглядела.
— Ну, с Богом, как говорится. — Тетя Зоя махнула правой рукой в неопределенном околорелигиоз-ном жесте, кое-как перекрестилась.
Аглая вытащила из карманов руки, посмотрела на пальцы. Два или три? Два или три? Вправо или влево? Вправо или влево?
Тетя Зоя вытерла тыльной стороной ладони мамино заплаканное лицо, поправила ей платок. Кивнула Аглае:
— Настроили тут потемкинских лестниц.
Аглая присела, взяла маму под руку и чуть не упала.
Мама, раза в три усохшая со звонка Егорыча, оказалась на удивление тяжелой. Тетя Зоя строго посмотрела: соберись, мне еще не хватало
