Пчелы - Екатерина Нигматулина
— Андрюшенька… Андрюша…
Аглая сглотнула. Мама никогда так папу не называла. Это, наверное, был какой-то чужой Андрюша, к ее папе не имеющий никакого отношения. Их всех позвали сюда по ошибке, поняла Аглая и впечатала спину поглубже в каменную стену церкви. Она ни за что с лавки своей не встанет теперь. Только когда разрешат идти домой.
Мама, баба Надя, гроб и разноглазая женщина слились в единый организм. Келья форта Боярд. Жидкая глина. Против участниц команды — полуголая Пенелопа, цель которой не дать схватить ключ. Кто из них троих была Пенелопа, а кто участницы, сказать было сложно. Аглае хотелось верить, что Пенелопа, конечно, мама. Пенелопа чаще выигрывала, знала, как устоять на ногах, как сделать захват, как повалить соперницу наземь. Мама и разноглазая женщина оккупировали широкую сторону гроба с разных сторон, пытались наперегонки, отталкивая руки друг друга, что-то в гробу поправить. Баба Надя занималась ногами, без остановки гладила их.
— Ведьма деревенская, — прошипела тетя Зоя все еще искривленным ртом.
В этот момент наконец очнулся батюшка. Он схватил из рук монаха-кузнечика кадило, размахивая им, подбежал к гробу и принялся отгонять воющих женщин подальше. Это было непросто. Ни одна не хотела уходить первой. Аглая жмурилась. Боялась, что батюшка заедет маме прямо по голове.
— По местам! — рыкнул батюшка, потеряв терпение.
Женщины, озираясь друг на друга, наконец оставили гроб с папой в покое и разошлись по разным углам церковного ринга. У тети Зои тут же расклинило губу. Она подскочила к маме, как заботливый тренер, стала массировать ей плечи, что-то шепнула на ухо и ткнула пальцем в разноглазую женщину. Батюшка недовольно цокнул на нее, приосанился, развел руки, протяжно запел:
— Господи Иисусе Христе… — Густой, как свежая, блестящая золотая гуашь в банке, глубокий горячий голос батюшки пел отдельно от его несуразного тела, захватывал пространство храма, глушил вой женщин. — Боже наш, Владыко живота и смерти, Утешителю скорбящих!
Мама с разноглазой женщиной бесконечно крестились. Такого соревнования в «Форте Боярд» не было. Они его сами придумали. Только что. Кто больше перекрестится за минуту? Кто точнее?
— С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе… И молюся Ти…
Аглая не без удовольствия заметила, что мама выигрывает. Разноглазая женщина дергалась, сбивалась, ошибалась. «У мамы третий взрослый разряд по спортивной гимнастике», — гордо подумала Аглая.
— Помяни, Господи, во царствии Твоем усопша-го раба Твоего…
Тетя Зоя стояла вплотную к маме, подпирала ее, и хотя в Бога, как и Дед, не верила, она тенью четко повторяла все мамины движения, усиливала их, умножала. Еще посмотрим, ведьма, кто кого.
— Ты, Владыко живота и смерти, даровал еси мне чадо сие.
Мама, баба Надя и разноглазая женщина подвывали, безуспешно пытаясь влиться в непрекращаю-щийся поток молитвы. Но как они ни старались, их голоса звучали щенячьим тявканьем на фоне матерого рыка. Тетя Зоя и Аглая не плакали. Слезы спрессовались внутри, как расстаявшие на полуденном солнце леденцы, а потом снова застывшие от нежданно ударившего ночного холода или Божьей кары.
— Буди взят могилой!
Мальчик, про которого, казалось, все забыли, даже разноглазая женщина, с которой он пришел, тоже не плакал. Он испуганно забился в угол церкви, мял в руках милицейскую фуражку, глаз не поднимал. Батюшка, размахивая кадилом, как лассо, наворачивал круги вокруг гроба, будто хотел не проводить покойника в мир иной, а пытался его воскресить мудреным языческим ритуалом. Аглае и правда иногда казалось, что труп Андрюша сейчас воскреснет, сядет в гробу, и ей все-таки придется на него посмотреть. Она снова зажмурилась. В темноте различала плач разноглазой женщины, растрепанный и лютый, бесшумное движение кроссовок Nike по камню, колыхание воздуха от маятника-кадила, бабы-Надино покашливание, мамино подвывание. Наверное, это и есть ад — ни секунды тишины. Звуки в пространстве храма умножались, длились дольше отведенного им времени, отскакивали друг от друга, от стен, ни один не возникал из полной тишины. Даже батюшка не выдержал, зыркнул на воющих, погрозил тонким пальцем. Должок! Аглая посматривала на маму, перестанет ли она выть, и не узнавала ее. Слово «мама», мягкое, молодое, слово-мороженое растаяло в приторно-сладкую жижу растопленной Бабушкой «Лакомки», перестало маме подходить, мутировало в молчаливо мертвое «мать». Батюшкин грозящий палец на маму не возымел никакого действия. В ее маленьком теле вздымался и тут же выплескивался, впиваясь в тяжелый воздух церкви, вакуумный, вакханальный выкрик, вой волчицы. Вой, превращавший маму в оборотня. У Аглаи свело верх нёба. Она осиротела. Никого у нее не осталось. Андрей, который когда-то был папой, лежал в гробу — упал и, никого не предупредив, ничего не объяснив, так и не достроив Дедову дачу, умер. А мама у нее на глазах… Аглая попыталась пошевелить пальцами стоп и не смогла. Они были ледяные. Как у Гудвина.
— Владыко живота и смерти…
Аглая лишь смутно улавливала смысл молитвы.
Мозг выхватывал отдельные полупонятные слова, но вместе они больше походили на заклинание вуду-шамана.
— …чадо мое, и сотвори ему вечную память.
В церкви горько пахло смертью и одуванчиками.
Аглая с Бабушкой рвала одуванчики. В детстве. За домом. Дед на даче разводил кроликов, в недо-стройке соорудил для них двухэтажный вольер. Все называли вольер Титаником. Кролики много ели: одуванчики, крапиву, овес. Много какали крошечными шоколадными яйцами. Бойко плодились. Аглая хватала хрусткие чесучовые стебли желтых цветов. Драла. Они в отместку за убийство измазывали детскую кожу горькой белой кровью. Аглая и Бабушка набивали одуревшими от внезапной смерти и еще, как рыбы, некоторое время живыми одуванчиками толстые пластиковые пакеты, несли домой. На ладонях оставались одуванчиковые укусы и грубый горький запах смерти. Пахло вот точно как сейчас в церкви. Голова кружилась.
— Зосима заступник, святой Савватий…
Егорыч. Проглоченная слюна склеила горло, дышалось плохо, отрывисто. Когда же это закончится? Аглая подняла глаза и вовсе дышать перестала. Рядом с черным гробом отца стоял еще один, маленький. Она не видела его раньше. Нет, не не видела. Его не было. Или его внесли, пока она жмурилась? Деревянный, простой, безатласный, непошлый, будто не гроб это, а детская деревянная люлька. Пустой ли он? Аглая не успела рассмотреть. Поняла: если сейчас не сядет, то первый раз в жизни грохнется в обморок. Она попятилась к каменной стене, упала на лавку. Попыталась восстановить дыхание, но никак не могла вспомнить, где оно контролируется, зато очень четко вдруг почувствовала кости черепа, каждый их миллиметр. И кости эти давили внутрь и наружу одновременно. Мысли рябили черно-белой пленкой, на которой папа был еще жив
