Пчелы - Екатерина Нигматулина
«Вольно!» Тетя Зоя выволокла маму в коридор. Тетя Зоя была права. Папа их бросил. Сбежал. Исчез. Уже год ни слуху ни духу от него не было. Обида. Злость. Забвение. Всех их разом из своей жизни вычеркнул, даже не вычеркнул, а сжег, как Гоголь второй том «Мертвых душ», и маму, и ее, и Бабушку, и Деда, и Вероничку, и тетю Зою, и дядю Валеру, с которым они собирались все-таки достроить дедовскую дачу. Будто их не было. Папа им не помогал. Мама все на себе тащила. Семью кормила одна. Взяла дежурства по ночам, охранять компьютеры в вычислительном центре, чтобы Аглае английский оплачивать. А папа? Большой разницы в том, умер он или просто исчез, по факту не было.
— Надевай! — тетя Зоя поставила перед Аглаей сапоги. — Больше черного нет ничего. Всё, что нашла. Давай, натягивай! У тебя какой размер?
Тети-Зоины черные сапоги-чулки заметно состарились, по-стариковски сутулились длинными голенищами. Тетя Зоя в них лет семь, не снимая, отходила. Капроновые колготки, мини-юбка на две ладони выше колена. Ее на работе Зинкой прозвали, все спрашивали: «Когда в Гагры, Зин?!» Через два года танкетка протерлась. Дядя Валера спас ситуацию, залил дыры эпоксидкой. Когда тетя Зоя их наконец списала, они были еще на ходу, отправились на антресоль доживать свой век по соседству с пустыми трехлитровыми банками и покопанными коньками. Вот пригодились. И не просто пригодились. Жизнь приготовила им прощальное турне. На этот раз самое прощальное. В обоих смыслах этого слова. Аглая натянула сапоги.
— Ну как? Ничего вроде. — Тетя Зоя с некоторой ревностью окинула взглядом сапоги на чужих ногах.
— Вел-л-лики… — промямлила, заикаясь, Аглая.
— Велики — не малы. Потерпишь, Глашка. — Тетя Зоя осеклась, поджала губы, переговорила с вопросительной интонацией, погладив Аглаю по голове: — Потерпишь?
Аглая кивнула. Она потерпит. Конечно, потерпит. Главное, чтобы тетя Зоя вдруг домой не уехала. С мамой она одна не справится. Тетя Зоя выставила большой палец вверх, принялась обувать всхлипывающую, как сапоги на Аглаиных ногах, маму.
«Рота! Слушать меня! Перемотать портянки! Восстановить сбившийся строй! Вы-хо-ди!»
* * *
По дороге в церковь Аглаю перестали двигать с места на место, как табуретку. Тетя Зоя отдала понятную, четкую команду: «Шаго-о-ом марш!» Аглая шагала. Подальше от тети и мамы. Молча. Только сапоги неуклюже хлюпали, как сопливый ребенок, который упирается каблуками в землю, когда родитель против воли тащит его в сад. Полтора размера разницы с Аглаиной ногой оказалось не самым серьезным изъяном сапог. Поролоновая подкладка парила ноги. Как тетя Зоя в них столько лет отходила, оставалось загадкой.
На улице было тускло, промозгло, по-апрельски. Черный спрессованный до бетона снег держал последнюю оборону зимы вдоль решетки детского сада. Таял медленно, лениво, неохотно: «Рано еще меня со счетов списывать!» Аглая не любила детский сад. На прогулке ходила туда-сюда по бревну, смотрела на окно кухни на седьмом этаже их панельки, посылала Бабушке сигнал: «Забери! Забери!» Бабушка сигнал почти всегда безошибочно улавливала. Аглая-локатор работал без перебоев. Прибегала, запыхавшись, к концу обеда, забирала давящуюся капустной запеканкой Аглаю, засовывала в шубку, за калиткой шептала: «Плюй!» Аглая выплевывала вонючую капусту прямо на снег, обнимала Бабушкины валенки. Домой! Обедать! Вкусно! По-бабушкиному! По-настоящему!
Лужи в тонких чешуйках льда похрустывали под танкеткой сапог, ругались: только же схватились, замерзли, и вот опять ломают! Аглая поежилась. Зябко. Засунула руки в карманы, вдавила подбородок в шею, спряталась в пещеру куртки поглубже.
Мама с тетей Зоей шли впереди. Тетя Зоя волокла маму сосредоточенно, не сбиваясь с курса, как гиперответственный мальчишка-милиционер, только-только пришивший голубые беззвездные еще погоны с красными лампасами к новенькой васильковой рубашке и еще верящий, что дядя Степа настоящий и всех на свете спасает. «Видишь цель? Вижу! Веришь в себя? Верю! Тогда пошел!»[90]
Мимо проплывали блеклые тени-призраки из жизни по ту сторону от папиной смерти. Аглая их с интересом рассматривала. Живые ли они? Настоящие ли? Кто-то нарисовал их быстро, на бегу, широкими мазками. «Что за болото ты тут развела?» — говорила Марта Игоревна, учительница рисования, заглядывая в Аглаину палетку акварельных красок. Школьно-оформительские. Семь цветов. На крышке картонной коробки — вечно испуганный Пятачок, рассеянно улыбающийся Винни-Пух, Сова-директор в капоре, кибитке с указкой. «Прости, пожалуйста, Пух, но я не чихала»[91].
Кадмий желтый средний. Женщина лет тридцати. Пальто с запахом. Высокие сапоги — змеиная кожа, тонкие каблуки. В одной руке зеленые папки для бумаг, в другой — пятилетняя девочка в шапке с помпоном. Женщина вцепилась в папки, девочка — в женщину. Женщина дергает болтающейся рукой с ребенком, пытается прилипшую девочку с себя стряхнуть — папки тяжелые, двумя руками нести нужно, — не получается. Девочка вцепилась намертво, не отпускает, пытается не отстать. Помпон, свисающий на веревочке с макушки меховой шапки, прыгает вверх-вниз, вверх-вниз, сигнализирует женщине о своем присутствии. У Веронички такая же шапка была. Бобруйская меховая фабрика. Город Бобруйск. Аглая с Вероничкой тогда решили, что в городе Бобруйске живут бобры и на Бобруйской фабрике тоже бобры работают, шьют шапки.
Краплак. Красный светлый. Старый азербайджанец идет им навстречу не спеша, покачивает взад-вперед застиранным пакетом Marlboro с ковбоем. Азербайджанец — в норковой шапке-формовке. Ковбой — в кожаном стетсоне, как у Караченцова. Бабушка пакеты тоже стирает, в машинке Candy, сушит за лоджией, на прищепках. В пакете у азербайджанца звякают бутылки. Азербайджанец седой весь, а усы и брови — черные. Он улыбается в свои черные усы, курит. Азербайджанец проходит мимо, а сигаретный запах остается, крепкий, смолистый, папин. Аглая однажды стащила у папы сигарету, пока он в коридоре распутывал и чинил сети, заперлась на балконе, хотела попробовать курить. Но даже не затянулась. Зажгла сигарету, посмотрела на нее две секунды да и бросила со страху с балкона.
Ультрамарин. Старуха с ахматовскими челкой-шлемом и горбинкой на носу, как таксу, волочит за собой черную клюку. Домой! Домой, я сказала! Старуха еле плетется, а клюка все равно за ней не поспевает. Старуха в этом мире уже чужая. Она это знает. Перед смертью человек попадает в буфер-зону, комнату ожидания без удобств. Кто-то на мгновение, как папа, кто-то на годы, как старуха с клюкой. Старуха в буфер-зоне застряла, шаркает по ней, простукивает асфальтовый пол, ищет
