Пчелы - Екатерина Нигматулина
Аглая перестает плакать. Совсем. Все разом высыхает. И глаза. И щеки. И подбородок. Все разом краснеет, жжется. И глаза. И щеки. И подбородок. Будто кто-то наставил на лицо горячий фен, нажал ВКЛ и дует в нее. В квартире очень тихо. Только черным снегом шумит все-таки закончившаяся у Вадика и вправду оказавшаяся невечной пленка.
Телефонная трубка тоже молчит, а потом еловым голосом Егорыча всхлипывает и говорит совсем уже непонятное:
— Это ж как же… Глашунь. Батя твой… Вот же как вышло. Ровно на Зосиму-заступника преставился. Его, Глашунь, к Господу старец Зосима, значит, поведет, вот и будет ему на том свете проводник, милая, хороший он старец, добрый, чудотворец Соловецкий, Зосима-то наш, пчельник.
Глава двенадцатая
Зосима-пчельник
Церквей в городе было две: в валу и на окраине города, на холме, где Аглаю крестили. Отца отвезли в нее. Аглая не плакала, не разговаривала, не думала. Делала, что ей говорили: «Сними джинсы. В джинсах нельзя. Надень юбку. Нет, не эту. Длиннее есть? Попей воды, сколько там сидеть придется, неизвестно. Волосы собери. Нет, не так, дай сама соберу». Папиной смертью командовала тетя Зоя. Сухая, собранная, унаследовавшая дедовскую генеральскую стать, она единственная после звонка Егорыча не растерялась, быстро приехала, оценила обстановку, приняла единственное правильное в сложившихся обстоятельствах решение — установила автократию имени себя. Смерть ее не дезориентировала, не расшатала, спокойствия не лишила. Смерть придала тете Зое сил, сосредоточенности, наделила невидимой, но признаваемой всеми домашними властью. Никто не сопротивлялся, не бунтовал, механизмы народного контроля установить не пытался. Все, кроме тети Зои, вдруг забыли, как жить, и были рады, что кто-то помнил это за них, отдавал четкие, понятные команды.
«Становись!» — вся в черном, тетя Зоя несуетно, споро дирижировала воцарившимся в квартире хаосом. Дед лежал на диване, спрятавшись в серую натянутую до кончика его персидского носа вязаную шапку, хрипло ворчал: «Развели духовную сивуху! Придумали мне тоже, отпевать атеиста! Еще б царю-батюшке сапоги почистили! Жополизы поповские! Его посмертно крестили, что ли? Попы-то и по черту панихиду отслужат, коли на лапу дашь! Все люди братья, люблю с них брать я!» Деда никто не слушал, даже Бабушка, давно привыкшая, что Дед говорит без остановки, как радио, у которого сломался выключатель, не отвечала. Дед знал, что его никто не слушает, хрипел еще ворчливее. Бабушка бегала из комнаты в комнату, а прибежав, останавливалась и пустыми глазами смотрела по сторонам, позабыв, зачем прибежала. А потом заперлась в туалете, принялась отмывать унитаз так усердно, что можно было подумать, папа умер из-за грязного унитаза, понес кару туалетного божка, Кавайя Ками, заброшенного к ним из Японии случайно, по образовательному обмену с местными домовыми.
«Смирно! Всем надеть черное!» Черный цвет удачно контрастировал с короткой дерзкой стрижкой тети Зои, придавал еще больше веса, превращал в председателя комсомольской организации. Тетя Зоя снова ходила блондинкой — посмотрела «Бангкок Хилтон», решила, что очень похожа на Николь Кидман, перекрасилась из натуральной шатенки. Маму черная одежда, в отличие от тети Зои, побила, смяла, как нетерпеливый подросток безжалостно мнет бесполезный бумажный пакет из-под съеденных пончиков. В Бабушкином черном платье для похорон мамино тело скукожилось, потеряло форму, стало не больше Аглаиного.
«Налево — равняйсь!» От кресла, где спряталась мама, доносились невнятные звуки, которым сложно было подобрать название. Если бы мама, как нормальный человек, плакала… Но нет, мама не плакала. Мама то хрипела, как дешевые китайские наушники, то захлебывалась, будто тонула, то выла, как человек, которому дверью только что со всей дури прищемили палец — «А! А-а-а-а! А! А-а-а-а!», — боль невыносима, все отключилось. Вспышка ядерного взрыва. Болевой шок. А ты в эпицентре, должна была распасться на элементарные частицы, но почему-то не распалась.
«На середину — равняйсь!» Аглая к маме не приближалась. Страшно было приближаться. Тете Зое лежать, ворча, на диване, выть, хрипеть, бегать по комнатам и мыть туалеты было некогда. Смерть — дело хлопотное, многозадачное. И казалось, что тетя Зоя одна во всей семье это осознавала. Позвонить в больницу, в милицию, в морг. «Что? Вскрытие сделали? Что? Кто разрешил? Работникам правоохранительных обязательно? Что? Омертвение чего? Участка сердечной мышцы? — Тетя Зоя все переспрашивала дважды и записывала в Бабушкин телефонный справочник. — Миокарда? Какой желудочек? Левый? Что? Вы сначала сказали — правый. Помедленнее говорите, я вам не стенографистка. Согласовать время отпевания. Уточнить детали похорон. Организовать прощание. С народом? С каким народом? Что? Вы в своем уме? Собрать мыло, носки, станок для бритья, расческу, полотенце. Большое полотенце? Я не ору, я уточняю размер необходимого полотенца, женщина. Вы глухая? Станок, станок, спрашиваю, одноразовый? Может, вы там покойников "Жиллетом" бреете, я откуда знаю. Это у вас каждый день новых покойников с десяток, а у меня первый за последние десять лет, женщина. Да, первый. Перестаньте мне грубить. Это кому из нас с вами не повезло, мы еще посмотрим, когда я жалобу на вас напишу! Носки, спрашиваю, новая пара?»
«Отставить!» Тетя Зоя управилась со всеми формальностями, села на кухне выпить чая, передохнуть и тут, кажется, в первый раз заметила маму, сморщила нос. Определила положение как крайне неблагоприятное. Мама к этому моменту перестала издавать нечленораздельные звуки, стрелкой метронома монотонно покачивалась на кресле вперед-назад. Да, в таком виде до церкви ее не дотащить, оценила тетя Зоя. И дядя Валера, как назло, только завтра из командировки возвращается. «Как не вовремя твой отец решил умереть! И тут всем насолил!» Тетя Зоя отставила чашку с чаем, вздохнула, пододвинула к маме табуретку, села рядом, поставила руки в четвертую балетную позицию, продела внутрь конструкции маму, будто у мамы было заразное заболевание и тетя Зоя боялась до нее дотронуться, застыла. «Ну буде, тебе! Все! Все! Лидок, возьми себя в руки! Было бы по кому убиваться!» Мамино метрономное покачивание остановилось. Она вернулась на момент хлопка двери, опять завыла. «Так! — тетя Зоя чмокнула, аккуратно, не меняя позиции рук, поднялась, взяла чашку чая, выпила залпом, как стопку водки. — Так, — повторила она и сменила тактику: — Сказала тебе! Прекрати, Лида! Устроила тут плач Ярославны! Нам еще полночи в церкви торчать! Наплачешься. Развела Азовское море! Успокоилась. Вон, Глашка маленькая, а держится лучше всех вас! Молодец, Глашка! — Тетя Зоя ободряюще кивнула ей, как единственному надежному соратнику в стане полностью ополоумевших обитателей Канатчиковой дачи. «Все почти свихнулись, даже кто безумен был»[89]. — Давай, Лидок! — Тетя Зоя
