Осымские рассказы - Георгий Мишев
В купе вспыхнула ссора. Прогромыхав как вагонетка, по рельсам скользнула дверь. Из купе выскочил молодой человек и, одевая короткий плащ, крикнул хриплым голосом:
— Нет, нет! Играйте сами! Вы — мошенники! Я больше не хочу…
— Иди сюда, болван! — кто-то крикнул ему вслед — Партию срываешь.
Закуривая дрожащими от волнения руками сигарету, вышедший заявил, что впервые ему приходится играть с такими жуликами. Он видел на своем веку много мошенников, но таких, как те, что сидят в купе, вряд ли сыщешь и в царстве шулеров — Монте-Карло.
Этот человек, с виду лет тридцати, с худощавым, гладко выбритым лицом, был в черном похожем на кепку берете с маленьким, смешно торчащим, точно громоотвод, хвостиком.
Костадину стало холодно, и он поднял воротник своего плаща. Человек в берете, который, казалось, только в этот момент заметил его, подошел к нему и предложил поиграть вместо него в карты — разумеется, если Костадин хочет.
— Но должен предупредить, — сказал он, — что это — настоящие шулеры. Перемигиваются, подсказывают. Просто нельзя с ними играть…
Компания в купе быстро позабыла о картах и принялась горланить песни. Один из парней сильно хлопал рукой по чемодану, который еще минуту назад служил им столиком.
— Холостежь! — заметил мужчина в берете, немного успокоившись. — Им море по колено. Но посмотрим, что они будут делать, когда обзаведутся семьей. Небось, другую песню запоют.
Холостяки и знать не хотели, что их ожидает в будущем. Они драли глотки, потому что были одни в купе, потому что и это купе, и вагон, и весь этот поезд, который проходил в полночь, принадлежали сейчас им.
Еще недавно так же пел и так же играл в карты на коричневом фибровом чемодане и Костадин, но это время прошло, канули в прошлое прежние беззаботные дни и прежние друзья. Костадин все чаще думал, что спокойное пристанище, о котором он мечтал, оказалось не таким спокойным, что хорошее яблоко, которое он сорвал в саду Боевых, хорошо только с виду.
Опьянение, которым была охвачена когда-то влюбленная Цеца, таяло изо дня в день, жена его изменилась, избаловалась, стала более капризной.
— Конец яйцам! — заявила она ему через несколько недель после свадьбы. — У меня есть муж, и пусть он позаботится обо мне. Надоело мне заниматься вонючими болтунами…
Он попытался убедить ее, что именно в этот момент не следовало бы оставлять работу на инкубаторной станции. Работа у нее не тяжелая, люди ее уважают, а дома она целыми днями будет сидеть без дела и скучать.
— Что ты за мужчина! — засмеялась она, и он впервые уловил в ее голосе неприятные нотки. — Возьмешь меня с собой в город… Разве я не гожусь в горожанки?
Она смеялась задорно, на первый взгляд даже добродушно, обнажая крепкие белые зубы, и ее упругая, высокая грудь так и рвалась наружу из оранжевой блузки.
Он не стал спорить. Подумал, что, может быть, она и в самом деле устала, так пусть отдохнет недельку-другую, а потом сама попросится на работу.
Но прошла весна, прошло и лето, а Цеца даже и не вспоминала о работе. По целым дням она сидела на скамеечке вместе со старухами и вышивала наволочки и салфетки, а вечером шла на полустанок встречать поезд. Костадин, отстояв свою смену у котлов, возвращался домой немного усталый, а она ждала его стройная, нетерпеливая, всегда в свежем платье, а глаза ее, в которых сквозило желание, ощупывали его с ног до головы.
— Много времени уходит у тебя на эти поезда, — говорила она, прижимаясь к нему, пока они шли домой. — Еле дождалась тебя. Как бы я хотела, чтобы ты был всегда со мной?
— Эх, ты… — пытался шутить он. — Думаешь только о любви, но нужно еще и на жизнь зарабатывать. Есть-то ведь надо.
— Не хочу я есть! — отвечала она и сжимала его пальцы. — Тебя хочу!
И действительно дома она не придавала большого значения еде. Поужинав на скорую руку и не смущаясь стариков, она брала его за руку и заявила, что ей жутко хочется спать.
— Я более страстная чем ты, — говорила она немного погодя, когда они уже лежали в постели, и нежно поглаживала рукой свое тело. — А тебе, кажется, я уже надоела. Это правда, да?
Он что-то мямлил, нерешительно возражал, что все это — глупости, почерпнутые из пошленьких книжек, что о таких вещах неприлично постоянно говорить. Лучше пусть все идет своим чередом, как установила природа.
— Боже мой! — восклицала она. — И это называется мужчиной! Горе-философ — вот кто ты. Ну взгляни на меня. Была бы я чужой бабой, всю бы меня измусолил. Все вы, мужики, такие. Всегда на чужое добро заритесь.
В ее характере было что-то непокладистое, сварливое, и чтобы не вступать в спор, Костадину приходилось молчать и уступать.
Это продолжалось до сегодняшнего вечера, когда его отступление вылилось в настоящее бегство.
Как обычно, он приехал вечерним поездом. Осенние дни становились все короче, смеркалось рано. Когда он открыл калитку, во дворе уже было темно. Кто-то рубил хворост на колоде и недовольно ворчал. По энергичным ударам топора он понял, что это она, и пошел помочь ей.
— Где это ты пропадал до сих пор? — набросилась она на него, и ее глаза сверкнули в мраке.
— Нигде, — ответил он. — С поезда — прямо домой.
— Нет, нет! — сердито заявила она. — Этого больше нельзя терпеть. Есть у меня муж или нет? Самой приходится мужскими делами заниматься, да еще в такую темень.
Ссора продолжилась и за ужином, затихла на некоторое время в спальне, а затем вспыхнула снова.
— До каких пор я буду мучиться здесь, — всхлипывая, причитала молодая женщина. — Неужели я хуже всех в этом проклятом селе… Чем я хуже Марийки Шаровой, а ведь она-то живет в городе… Скажи, скажи: чем я хуже Марийки Шаровой, этой костлявой кобылы?
Костадин, едва сдерживая гнев, старался успокоить ее, но она не слушала его и стояла на своем:
— Найдешь квартиру! Завтра же найдешь квартиру и переедем в город.
Он объяснял ей, как трудно найти в городе квартиру. Люди теснятся даже в бараках. Из сел постоянно приезжают крестьяне, они покидают свои хорошие дома, поселяются где попало, а их детям даже поиграть негде. Как они будут
