Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Выйдя из тюрьмы, дочь Дорис Третьей пытается бросить такую жизнь. Но ей это не по средствам: как же всё подорожало! От курятины, даже крылышек и желудков, до коромандельской ширмы[73], когда-то принадлежавшей одному из ведущих кутюрье 30-х годов ХХ века: на аукционе Parke-Bernet мать Лайла предлагает за нее восемнадцать тысяч долларов.
Люди экономят. Те, кто ест с удовольствием – а к этой категории относится большинство людей, но не Джулия, – уже не могут закупаться продуктами на неделю за час в каком-то одном супермаркете, а поневоле прочесывают десять магазинов чуть ли не весь день, а покупок набирается в общей сложности всего одна корзина. Они к тому же скитаются по городу.
Зажиточные вложились в карманные калькуляторы и теперь ищут им применение.
Те, кто, в отличие от дочери Дорис Второй, пока не порабощены, откликаются на рекламные объявления, размещаемые магами и целителями в газетах. «Надо ль ждать, когда на небе Бог поднесет тебе сладкий пирог?[74] Получить его можно на блюдечке в этом мире, преподобному Айку внимая в прямом эфире». Церковь Айка[75] находится не… повторяю, не… в Гарлеме. Новые церкви без зданий мигрируют с Запада на Восток: люди поклоняются дьяволу. На Пятьдесят третьей, чуть западнее Музея современного искусства, светловолосый мальчик со стрижкой шегги, похожий на Лайла, пытается заинтересовать меня Церковью процесса Страшного суда.
– Вы раньше слышали о Процессе? – Когда я киваю, он продолжает свою речь так, словно бы я покачала головой.
Если я задержусь поговорить с ним, то наверняка опоздаю на пресс-показ в полшестого, но я даю ему полтора бакса за журнал; и мальчик увязывается за мной, рассказывает о программе бесплатных завтраков для неимущих детей, организованной Процессом, пока я не упархиваю в карусельную дверь музея. Программы завтраков – ну и ну! Я-то думала, маленьких детей они едят.
Люди снимают на видеокамеру свои подвиги в постели, прослушивают свои же телефоны.
Мое ежедневное доброе дело 12 ноября: звоню Джулии после трехнедельного молчания.
– Привет, как поживаешь?
– Ужасно, – отвечает она со смехом.
Я тоже со смехом:
– Как и я. – Слегка привираю.
Мы еще немножко смеемся вместе; какой же гладкой, какой же теплой кажется телефонная трубка в моей руке.
– Хочешь, встретимся? – спрашиваю.
И слышу:
– Ты не могла бы зайти ко мне, как в прошлый раз? Мне сейчас противно выходить из квартиры.
Знаю, милая моя Джулия, давно знаю.
Я силюсь не упрекать Джулию за то, что она вышвырнула своих детей.
Давеча утром Лайл – ему уже девятнадцать – позвонил мне по таксофону с угла Бродвея и Девяносто шестой.
– Поднимайся, – говорю я, и он приносит мне только что написанный рассказ, первый за несколько лет.
Читаю. Не такой блестящий, как рассказы, которые Лайл опубликовал в одиннадцать лет; был он тогда бледным малорослым мальчуганом с голосом младенца, Моцартом Partisan Review; впрочем, тогда на его счету еще не было столько доз кислоты, временной утраты зрения, поездки с Rolling Stones в мегатур в качестве групи, двух госпитализаций по воле родителей, трех попыток самоубийства… всё это он успел еще до окончания десятого класса Бронксской средней физматшколы[76]. Лайл после моих уговоров обещает не сжигать рассказ.
Taki 183[77], Pain 145, Turok 137, Charmin 65, Think 160, Snake 128, Hondo II, Stay High 149, Cobra 151 и еще несколько их друзей шлют нахальные послания Симоне Вейль, той, что еврейско-американской принцессой[78] не была ни дня, нет. Она говорит им, что страдание нескончаемо. Ты так думаешь, отвечают они, потому что у тебя были мигрени. Они есть и у вас, язвит она. Просто вы о них не догадываетесь.
Также она говорит, что одиознее, чем «мы», может быть только «я», а они всё равно рисуют геральдические знаки своих имен на вагонах метро.
Что приносит облегчение, успокаивает, помогает
Отрадно делиться своими воспоминаниями. Всё, что вспоминается, – дорого, умилительно, трогательно, драгоценно. Прошлое, по крайней мере, безопасно, хотя в моменте мы этого не сознаем. А теперь сознаем. Потому что оно уже в прошлом; потому что мы выжили.
Дорис, Дорис Джулии, украсила свою гостиную фотокарточками, игрушками и одеждой обоих своих погибших детей, и у нее в гостях тебе каждый раз приходится посвятить первые полчаса их внимательному рассматриванию. Она, глядя сухими глазами, показывает тебе каждую вещь.
Холодный ветер, сам поеживаясь, накрывает город; температура снижается. Люди мерзнут. Но хотя бы смог сдуло. Я могу со своей крыши на Риверсайд-драйв, прищурившись, разглядеть на просторах Нью-Джерси гряду гор Рамапо.
Помогает слово «нет». Однажды захожу к Джулии домой за книгой, и тут звонит ее отец, психиатр. По негласному уговору, к телефону подхожу я; прикрыв трубку ладонью, шепчу: «Кембридж!» – а Джулия через всю комнату шепчет: «Скажи, что меня нет дома!» Он понимает, что я лгу. «Я же знаю, Джулия никогда никуда не выходит», – говорит он возмущенно. «Она бы вышла, – говорю я, – если б знала, что вы позвоните». Джулия проказливо улыбается – душераздирающей детской улыбкой – и надкусывает гранат, который я ей принесла.
Помогает умение пронести неизменные чувства через всю жизнь. На мероприятии на Бикмен-плейс (сбор пожертвований на кампанию альтернативного – от Новой демократической коалиции – кандидата в мэры) кокетничаю с престарелым журналистом из идишской газеты; ему не хочется говорить о квотах и бойкотах школ в Куинсе. Он рассказывает мне о своем детстве в штетле в десяти милях от Варшавы. («Вы, конечно, никогда не слышали о штетлах. Вы слишком молоды. Это такие деревни, где жили евреи».) Он был неразлучен с другим маленьким мальчиком. «Я жить без него не мог. Он был для меня важнее моих братьев. Но знаете что: он мне совсем не нравился. Я его ненавидел. Когда мы играли вместе – как же он меня бесил, каждый раз! Иногда мы били друг друга палками». А потом рассказывает, как недели две назад в редакцию Forward[79] пришел старик в обносках, с розовыми одеревенелыми ушами, спросил, где его найти, подошел к его
