Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Энфилд с жалостью и отвращением отворачивается, просит надзирателя отпереть дверь камеры.
– Прикрой ее за собой получше, – говорит Джекил. – Сквозит.
Сокамерник, сосланный на верхние нары, вжимает в подушку измазанные шоколадом губы и злобно кряхтит. Аттерсон, прилегший отдохнуть после обеда, перекатывается на другой бок на широченной загаженной постели и кричит Пулу:
– Принеси свежего кофе!
Ему пора встать и вернуться к своим ученикам в Дом учения, прочесть еще одну лекцию о внутренней дисциплине и пользе здравого эгоизма. Джекил смотрит, как захлопывается дверь.
В конце концов не кто иной, как дряхлый старец Лэньон, приносит Джекилу новость, которой он ждал. Хайд покончил с собой: повесился в подвале своего дома.
С визита Энфилда миновало две недели, и, казалось бы, Джекил уже смог бы принять Лэньона в зале свиданий, но сегодня утром он споткнулся о собственный костыль, ковыляя от койки к параше, и сломал левую лодыжку. Тюремный врач только что ушел; новый гипс розоватого цвета пока не высох.
– Говорю как твой адвокат: не знаю, изменит ли это твои шансы выйти по УДО.
Он про мои ноги, думает Джекил. Нет, не про ноги.
Лэньон не умолкает.
– Покушение на убийство остается покушением на убийство, даже если вскоре после покушения намеченная жертва умрет по какой бы то ни было причине.
– Он оставил мне записку? – требовательно, осипшим голосом спрашивает Джекил.
Лэньон вручает Джекилу маленький конверт. Джекил надрывает конверт. Внутри разлинованный листок из школьной тетрадки с оттиском губной помады – огромным ртом. Лэньон пытается заглянуть через плечо Джекила, но Джекил успевает скомкать бумагу и запихнуть ее под гипс на правой ноге.
– Что он пишет? Возможно, это пригодится для набора документов, который я собираюсь подать в совет по УДО.
Джекил качает головой.
– А другие письма он оставил? – спрашивает холодно.
– Аттерсону.
– И что написал?
– Сознался в том, что именно он пытался сжечь Институт шестнадцатого октября.
– Выпендрежник несчастный, – говорит Джекил, утаивая разочарование.
– Заткнитесь вы там! Я заснуть не могу! – ворчит убийца на верхних нарах.
На миг воцаряется молчание, Джекил рассматривает свои красивые исхудалые руки.
– А что сказал на это Аттерсон?
– Ты же знаешь Аттерсона, – смеется Лэньон своим дребезжащим стариковским смехом. – Он говорит, что не имел бы ничего против, если б Хайду удалось задуманное. Говорит, каждый обладает свободой делать всё, что пожелает.
– А-а, свобода…
Джекил жует ванильную помадку, которую ему утром принесла жена. Уютно устроившись на нарах, пристраивает ноги, закованные до середины икр в гипс (на одной гипс просох, на другой пока нет), на выданную ему дополнительную подушку. Улыбается.
– Не говори со мной о свободе.
Отчет
DEBRIEFING
Перевод С. Силаковой
…Ломкие длинные волосы, каштановые с рыжеватыми бликами, какие-то ненатуральные с виду, волосы актрисы, всё такие же, как в день нашего знакомства, когда ей было двадцать три (а мне – девятнадцать), волосы, тогда слишком юные, чтобы нуждаться в краске, но теперь слишком пожилые, чтобы сохранить неизменный цвет; усталое изысканное тело с широкими запястьями, робкой грудью, массивными лопатками; кости таза похожи на крылья чайки; тело отсутствующее, тело, которое как-то не решаешься вообразить раздетым, и, возможно, поэтому она всегда одета самое малое с претензией, а часто с королевской пышностью; муж, одна штука, при темных фаллократических усах; неожиданно преуспевший владелец истсайдского ресторана под смутно предполагаемым покровительством мафии; муж, с коим Джулия разъехалась, а затем развелась в пору скачков эмоционального развития; двое льняноволосых детей, выглядящих так, словно они родились от совершенно других родителей, благополучно эвакуированы в озелененные школы-пансионы. Чтобы дышали свежим воздухом, говорит она.
Осень в Центральном парке несколько лет тому назад. Посиживаем под платаном; наши велосипеды лежат парочкой на боку; у Джулии свой (раньше она каталась регулярно), у меня – арендованный; она признается, что в последнее время ей всё как-то труднее найти время на действия: секцию айкидо, готовку, звонки детям, продолжение отношений с любовниками. Зато для размышлений, полное ощущение, времени вдоволь: часы, целые дни.
Для размышлений?
– О… – говорит она, глядя под ноги. – Ну-у, я могу поразмышлять, как связан вот этот лист, – указывает рукой, – вот с этим, – указывает на соседний, тоже пожелтелый, с обтрепанным кончиком, почти перпендикулярным хребту первого. – Почему они лежат здесь именно так? А не как-нибудь иначе?
Что ж, подыграю ей.
– Потому что так они упали с дерева.
– Но есть какая-то связь, закономерность.
Джулия, сестренка, бедная, неприкаянная богачка, ты обезумела. (Вопрос безумный; о таком не спрашивают.) Но этого я не говорю. Говорю:
– Ты напрасно задаешь себе вопросы, на которые сама не в состоянии ответить. – Она молчит. – Даже будь ты в состоянии ответить, ты всё равно не определишь, правильно ли ответила.
Смотри, Джулия. Слушай, Питер Пэн. Вместо листьев – это же безумие – возьми людей. Несомненно, сегодня с двух до пяти пополудни в конторском помещении без окон где-то на Нижнем Манхэттене восемьдесят четыре озлобленных ветерана Вьетнама стоят в очереди за пособием, а тем временем в логове хирурга на Парк-авеню сидят на креслах, обитых сиреневым кожзаменителем, семнадцать женщин, ждут, чтобы провериться на рак груди. Но нет смысла искать связь между этими двумя событиями.
Или всё-таки есть?
Джулия, только не спрашивай, о чем размышляю я. О других вещах. Например:
Что не так
У всех в легких накопилось какое-то вязкое желто-коричневое вещество, это последствие неумеренного курения, а также истории. Чувство стеснения в груди, тошнота после каждого приема пищи.
Джулия, худощавая от природы, в последнее время умудрилась еще больше сбросить вес. На прошлой неделе сказала мне, что ей только от хлеба и кофе не бывает дурно. «О нет!» – простонала я (мы разговаривали по телефону). В тот же вечер зашла проинспектировать ее холодильник: попахивает, внутри голо. Я хотела было выбросить бледный гамбургер в пластиковой упаковке, завалявшийся в дальнем углу; Джулия не разрешила. Буркнула: «Теперь даже курятина стоит недешево».
Она заварила Nescafé, и мы уселись по-турецки на татами в гостиной; после рассказов о ее нынешнем любовнике, этом скоте, переключились на воззрения Леви-Стросса касательно герметизации истории. Я преданно защищала историю до последнего. Хотя Джулия не перестала носить изысканные восточные одеяния и баловать свои легкие сигаретами Balkan Sobranies, у ее отказа от еды есть еще одна причина – скаредность зашкаливает.
Рассмотрим каждый слой боли отдельно. Да, Джулия вообще не желает никуда выходить, но теперь многим неохота покидать свои квартиры – такое уж у них настроение.
Этот город – не джунгли, не Луна и не «Гранд-отель». Дальним планом – космический подтек грязи, конгломерат кровоточащих энергий. Крупным планом – вполне удобочитаемая
