Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

Джекил еще раз пробует переубедить Хайда, хотя надежды больше нет. Наконец, говорит:

– Попробуй поставить себя на мое место.

– Издеваешься? На фиг мне это надо! – огрызается Хайд.

И в тот же миг Аттерсон – не будем уточнять, в какой позе и сидя или лежа – говорит одной из своих учениц, что, если она внимательно прислушается, ей откроется, какой смешной может быть Истина.

На следующее утро женщина с желтым, как слоновая кость, лицом, мать Хайда, приносит Джекилу в постель английский маффин и чашку Nescafé. Тем временем заспанный Пул подает завтрак Аттерсону. Джекил хочет спросить, как там Хайд, уже проснулся? Мается от похмелья? Но решает ничего не спрашивать и мигом переворачивается на живот, притворяясь, что снова задремал. Лучше не задавать старухе никаких вопросов – еще нарвешься на ответные. Джекил помнит закон военной истории, нагляднее всего доказанный в Перл-Харборе: достоверные сигналы нелегко расслышать сквозь фоновый шум, то есть сквозь всякие прочие вести.

Когда старуха уходит, Джекил встает с постели, откусывает от маффина. За окном мансарды, над покатой, посеревшей от старости шиферной крышей высятся платаны; водосточный желоб забит опавшими листьями. Аттерсон в кашемировом халате выходит в коридор и кричит одному из учеников:

– Возьми грабли и собери листья в кучи!

Затем Джекил надевает фланелевые брюки и вельветовый пиджак, спускается по задней лестнице, проходит через кухню (где миссис Хайд недвижно сидит перед телевизором, смотрит войну) в гостиную. В углу Хайд, стоя на коленях, чинит велосипед. Странно представить себе Хайда на велосипеде вместо смертоносного «харлея».

– Давно проснулся?

Хайд вскидывает голову, кряхтит. Перед Джекилом совершенно другое существо, не то что вчера вечером: гуманоид с ясными глазами, брутальнее, моложавее, страшнее, чем накануне. Хайд чешет лысину отверткой.

– Погодка нынче ничаво, а? – продолжает Джекил.

– Не надо со мной свысока, друган, – говорит Хайд с угрозой в голосе. – Я умею не хуже вас, студентиков, разговаривать, когда захочу. – Отворачивается к велосипеду, что-то делает пассатижами.

Джекил нерешительно медлит. А затем делает шаг в сторону Хайда.

– Как ходят поезда по воскресеньям?

– Делаешь ноги, а?

– Я должен вернуться к ужину.

Хайд швыряет пассатижи на пол, упирает руки в тонкие – хоть брейся ими – бедра.

– Стал быть, ты меня не увезешь, чтоб счастливо прожить всю оставшуюся жизнь, и мы не будем вместе грабить банки, как Бонни и Клайд? – Хайд ломает голос, переходя на фальцет.

– Угадал, – говорит Джекил. – Так что там с поездами?

– В три сорок пойдет местный, доставит муженька домой вовремя.

Джекил раздраженно отворачивается.

– Нет, погоди! – каркает Хайд, распрямляется, перепрыгивает через инструменты и велосипедную цепь. – Я тут подумал насчет того, за что мы вчера перетирали…

Джекил разворачивается к нему лицом.

– Слышь, я до всего додумался. Ты вполне обойдешься без меня. Сделай это своими силами.

– В смысле? – спрашивает Джекил.

– Сделай что-нибудь! С применением насилия, – шипит Хайд. – Иди обворуй слепого продавца газет. Соврати малолетку. Ограбь пидора. Придуши Аттерсона. Подложи… – заметив, что лицо Джекила побелело от страха, Хайд умолкает, хлопает по своим костлявым бедрам. – Что, подловил я тебя? – Издевательски хохочет. – Ошалеть, этот старый борзой козел и вправду взял тебя за яйца. Возьми у него всё, что тебе сгодится, и беги куда подальше. Я вот так и сделал. – Хайд, словно бы иллюстрируя сказанное, скачет по комнате на одной ножке, дергаясь, словно калека.

– Слышь, чувак, ты что, ни разу не совершал преступлений?

Джекил не отвечает. Он думает обо всех воображаемых преступлениях, которые совершил, и обо всех реальных преступлениях, которых даже вообразить не мог. Эх, если б у него хватило сил – не физических, а духовно-нравственных – на то, чтобы хотя бы стиснуть обеими руками шею Аттерсона с набрякшими венами.

– Сам знаешь, – скалит зубы Хайд. – Насилие. «Эн», «а», «эс», «и»…

– Я знаю, как это пишется, – Джекил почти стонет, ощутив мучительное стеснение в области сердца. – Какого рода насилие?

– Ну-у… – Хайд медлит, изображая мыслящее существо, как мог бы изобразить его комедиант (или горилла). – Кокнуть Аттерсона тебе слабо, мы это уже поняли. Верно говорю? Раз так… раз так… не начать ли с чего-нибудь полегче? К примеру, сжечь Институт. Можешь тешить себя надеждой, что никто не погибнет.

– По-твоему, я на такое способен?

– Возьми да попробуй. – Хайд замирает, начинает ковырять в носу. – Может, кого-нибудь уговоришь подсобить.

– В посторонней помощи я не нуждаюсь.

– Точно? Вчера ты совсем по-другому пел.

Джекилу хочется побыстрее убраться. Он стоит рядом с крючком, на котором висит его дождевик.

– Допустим… – бормочет Хайд на гребне нового прилива энергии. – Допустим, я тебе скажу, что кое-кто уже готовится раскурочить Институт.

– Допустим – или правда скажешь?

– Не веришь. – К лицу Хайда приливает кровь.

– Возможно, поверю, но ты расскажи, откуда узнал.

– Я свои источники не раскрываю. – Хайд откашливается, сплевывает. – Но я скажу тебе, когда это случится. В этом месяце. Ночью шестнадцатого октября.

Что чувствует Джекил – зависть или ужас?

– А… Аттерсону ты об этом скажешь?

Хайд не отвечает. Приплясывает вокруг велосипеда.

– Ты должен ему сказать!

– Зачем? – ярится Хайд. – Он же телепат, ясновидящий и всё такое, правда? Пусть этот змей сам догадается.

Джекил не находит, что ответить. Ему кажется, что тут дешевая уловка. Ведь все мы населяем одно пространство, не так ли? Джекил думает о преступлениях.

Думает об Аттерсоне.

Цитата из Аттерсона: «Когда Дьявол слишком долго изнывал в темнице, наружу он вырывается с ревом»[69]. У Джекила такое ощущение, будто из лоскутков синевы между облаками, виднеющихся за разбитым окном, из звуков, запахов, температуры снаружи сгущается что-то, надвигается. То, что он старается к себе не подпускать.

А затем – самозабвение; какой-то голос нашептывает снова и снова: «Свобода, свобода, свобода!»

Сцена, виденная Джекилом лично. Дело было так. Поздним летним вечером по Риверсайд-драйв идет пожилой мужчина с белоснежными волосами; наверное, еврей-беженец из Германии, ученый, преподает в Колумбийском университете; навстречу ему идет другой мужчина, молодой, низенький, в черной кожаной куртке. Когда они сближаются, старик кивает с величавой, старомодной учтивостью и останавливается. По-видимому, он спрашивает дорогу – указывает на что-то рукой. Лицо у него благодушное, красивое. Низенький юнец стоит лицом к нему, постукивая пальцами по гитаре в своих руках. Ничего не отвечает. Затем, словно пропеллер старинного самолета, мало-помалу начинает вибрировать от ярости, топая ногами в грязных сапогах, размахивая гитарой. Старик пятится скорее брезгливо, чем испуганно или удивленно. Он наверняка слыхал, что по улицам рыщут полоумные, но, возможно, рассчитывал, что никогда их не повстречает. Старик пятится еще на шаг. Низенький юнец бьет его гитарой, валит на тротуар. Град ударов обрушивается на голову, грудь