Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
– Проблема не в Аттерсоне, – сознается Джекил. – Она во мне.
– Чё-то не пойму, – скулит Хайд, резко опускается на четвереньки, забивается в угол.
– Видишь ли… мне хочется отказаться от всего. Я бы охотно… Только не смейся! Я бы охотно стал тобой.
– Фьють! – Хайд хлопает ладонью по своему узкому, крысиному лбу. – Полная мура! Сразу видно – средний класс. Ты хочешь стать мной? – Он вскакивает, как всегда неуклюже. – Тебе охота пожить моей вонючей жизнью? Совсем со своего просветленного ума спрыгнул, а?
– Но, – говорит Джекил, – если такая жизнь тебе не в радость, почему бы не переехать обратно в город?
– Чтоб меня там замели? Спасибочки.
– Но ты же знаешь, всё можно уладить. Я поговорю с Лэньоном.
– Этим выродком? – Хайд разворачивается, сжимая в клешне бутылку. – Он давно из ума выжил.
– Ничего подобного. А ты пьян.
– Не думай, что ты обязан выгораживать этого адвокатишку, раз уж твои уколы держат его на этом свете, – озлобленно тараторит Хайд. – Лэньон не убедит прокурора скостить срок даже младенцу, который угодил в Могилы[68] за кражу пеленок.
– Зря ты так много пьешь. Боюсь даже вообразить, во что превратилась твоя печень.
– Уймись, а? – Хайд угрожающе скалит зубы, перестает прихрамывая кружить по комнате. – Хочешь мои дорожки посмотреть? – Возится с манжетой на левом рукаве, криво закатывает его выше локтя. – Теперь я чистый, гляди! А что меня спасло? Старое доброе бухло! – Погладив бутылку, плюхает ее на ротанговый столик.
Аттерсон приподнимает бокал с арманьяком, внимательно оглядывает длинный овальный стол в трапезной и произносит тост. Излюбленная тема его тостов – определенный подвид идиотов. Несколькими годами ранее, раздухарившись за ужином, Аттерсон изобрел целую таксономию духовной отсталости; «идиотов», как он их упорно именует, можно распределить по остроумным категориям и подкатегориям, и всё это затевается, чтобы установить, к какой категории относится каждый сотрапезник. В эту игру играют до сих пор, ученики нервно допрашивают самих себя, а право вынести окончательный вердикт остается за Аттерсоном.
Аттерсон прихлебывает арманьяк и ухмыляется.
Джекил продолжает разговор.
– Что ж, если не хочешь возвращаться в город, как тебе идея переселиться куда-нибудь еще? Мы могли бы… – Он мнется, а затем решается. – Мы могли бы уехать куда-нибудь вместе. Я хочу сказать, я поехал бы с тобой.
После этой фразы даже Хайд остолбенело замер. По крайней мере временно.
– Тебе-то это на кой черт? Не, чувак, у тебя и правда мозги перекипели!
Джекил чувствует крепкими корнями волос какое-то жжение в области темени.
– Понимаю, звучит дико… – Джекил делает паузу. – Но нам необязательно сидеть на одном месте. Мы могли бы почти весь год странствовать. Почти весь год в дороге.
– Это чё такое? Предложение мне делаешь? Только не говори, что после тысячи лет в счастливом браке вдруг поголубел. Это было бы уж слишком! – Хайд падает на пол, перекатывается на спину, словно собака, потягивается, корчась от смеха.
– Да будет тебе, Эдди! – Джекил подается вперед, смущенно ерзает. – Сам знаешь, тут совсем другое. Просто я… Я осознал, что у меня слишком мало… слишком мало воображения. Понимаешь, о чем я?
Хайд сучит в воздухе веретенообразными ногами, давит ладонями себе на ребра, чтобы унять смех.
– Думаешь, если будешь ходить за мной хвостом… – Подавившись смехом, закашливается, садится. – Нахватаешься… воображения?
– Выпей воды.
Хайд, сердито мотая головой, шатаясь, встает. – Чё-то не пойму. – У него одышка. – Ты хочешь наплевать на свою карьеру, съехать из шикарной квартиры, бросить свою благоверную…
– Нет, – прерывает его Джекил. – Я бы хотел, чтобы моя жена поехала с нами.
– Ну ты совсем! – фыркает Хайд. – Короче, решил тащить жену туда, где у нее нет подруг, расплеваться с Аттерсоном, подвести черномазых нищебродов, которые стоят на очереди в твоей клинике и держат тебя за доктора Швейцера, подвести медсестер, с которыми ты никогда не спишь. – Джекил кивает. – Ради чего?
– Дело в том, что у меня нет свободы.
– Свободы! – взрывается Хайд, пьяным голосом орет: – Когда же ты вырастешь, маменькин сынок?
– Но я говорю правду. Вся моя жизнь… распланирована наперед. Со мной ничего не случится. То есть я знаю, что со мной случится. Сейчас мне тридцать восемь, и, судя по моему здоровью и истории старшего поколения в моей семье, я наверняка доживу до девяноста. Но некролог себе я смог бы сочинить хоть сегодня.
– Маменькин сыночек!
– Повторяешься.
– Свобода! – Хайд трет глаза кулаком. – Чувак, ты рассуждаешь, как старый пень!
– Верно, – говорит Джекил. – Вот почему мне полезно с тобой общаться.
– Только не воображай, что я могу тебе помочь! У меня своих заморочек хватает. – Он снова принимается расхаживать по комнате. – Еще минута, и ты заговоришь о счастье. – Резко останавливается, свирепо смотрит на Джекила. – Или о любви. – Его маленькие глазки моргают.
– Послушай, Эдди, мне очень жаль, что она тебя… – Тут смуглое лицо Хайда багровеет от боли. – Что… что в твоей жизни такое случилось.
– Будь проклята любовь! – стонет Хайд. Утирает левой рукой нос, наливает себе еще стакан.
Но ничто и тем паче отчаяние не может остановить беспрерывной, неуклюжей беготни Хайда. У Джекила затекла левая ступня, он вспоминает, что час уже поздний. Встает с кушетки, потягивается.
– Не сваливай! – визжит Хайд.
Джекил опускает руки по бокам, а Хайд одним прыжком оказывается перед ним.
– Тебе всё равно придется вписаться ко мне на ночь. – Чуть ли не уткнувшись в грудь Джекила своим маленьким, похожим на циферблат, лицом, Хайд шепчет, почти шепелявит: – Ты опоздал на последний поезд.
Джекил кивает. Но не садится.
– А теперь-то что не так? – негодует Хайд.
– Я бы чего-нибудь съел.
– Чё вдруг? – косится на него Хайд. – Я вот не голодный.
Джекил отталкивает его с дороги, выходит в коридор, где находится уборная. Он уже собрался спустить воду, и тут Хайд начинает барабанить в дверь. Джекил тянет за цепочку. Вода не течет.
Хайд продолжает барабанить.
– Эй! – Пинает дверь ногой. – Я мамку попрошу чего-нибудь сварганить.
– Твоя мать живет здесь, у тебя? – спрашивает Джекил из-за двери.
– Ну да. – Хайд еще раз пинает дверь. – С тех пор… с тех пор, как та фифа ушла.
– Но ты ненавидишь свою мать! Я же помню, ты мне много лет назад говорил.
– Ну и что! – кричит Хайд. – Она живет по-своему, а я по-своему. Она в мои дела не встревает.
Джекил распахивает дверь.
– Мне не следовало докучать тебе своими проблемами.
Хайд стоит прямо у двери.
– Всё ништяк! – Губы Хайда кривит развязная презрительная ухмылка, задуманная как дружелюбная, обнажающая полный рот почерневших зубов. – Клево, что ты ко мне заглянул, Хэнк. И я рад, что ты мне про себя рассказал по чесноку, хотя крыша
