Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

– Знаю.

Джекил подавляет в душе тревогу.

– Тогда откуда это нетерпение?

– Фу ты, я же не сказал, что знаю всё до последнего слова, – жалобно пищит Хайд.

– Никак не пойму, почему ты живешь здесь безвылазно, – говорит Джекил.

– По себе не суди, братан. Видал бы ты эту помойку, когда я только въехал, – говорит Хайд с ноткой тоски. – Я всё сам привел в порядок, работал, как раньше в Институте. Вот этими вот двумя руками.

– Знаю, – рассеянно бормочет Джекил, разглядывая жилистые кисти рук Хайда, кисти хищника, обросшие шерстью землистого цвета, подмечая, что даже безмятежная сельская жизнь не отучила Хайда обкусывать ногти.

– Ага! – каркает Хайд. Его крохотные глазки торжествующе блестят. – Ты тоже знаешь всё.

– В свете моей проблемы, – угрюмо парирует Джекил, – твоя шутка в самом дурном вкусе.

– Дурной вкус, – пронзительно визжит Хайд, – это моя специальность, братан! – Он стискивает исхудалые кулаки. – Хочешь к этому прикопаться?

– Нет, – говорит Джекил.

Дурной вкус – также специальность Аттерсона. Но вульгарность Хайда вполне естественна: детство в трущобах, упорное нежелание пестовать в себе хорошие черты, а случай Аттерсона – проблема для Джекила и, вероятно, для всех, кто побывал под властью Аттерсона. Попробуй прими тот факт, что садистское, скабрезное чувство юмора Аттерсона уживается с его же основательными претензиями на духовное лидерство, совсем как к его откровенно звериному запаху примешивается почти неуловимое, но несомненное благоухание святости. С Хайдом такой проблемы нет. То, что его запущенная гостиная провоняла мочой, Джекила совершенно не коробит: он же врач, брезгливость для него – недопустимая роскошь. Хайд – он и есть Хайд. Но Аттерсон – всегда нечто большее, чем просто Аттерсон. Или меньшее. Аттерсон требует, чтобы поклонники принимали его таким, как есть, со всеми его чертами характера. Им не позволено что-то вычитать или добавлять.

То же самое касается слов, которые льются из уст Аттерсона, а рот у него никогда по-настоящему не закрывается, даже когда Аттерсон ничего не говорит. Длинные похабные истории. Прописные истины и трюизмы о правильной жизни. И неподдельная, тонкая, почти нечеловеческая мудрость. Но Аттерсон не разрешает тебе отбросить первые два компонента и впитать третий. Изволь впитывать всё. Может, это и есть секрет гармоничного развития, разносторонней личности, панацея от однобокости? В таком случае Джекил никогда не найдет верный путь: он не в силах впитать всё. Да и секрет, скорее всего, в чем-то другом.

Аттерсон никогда никого не призывает ему подражать. Наоборот, своим сардоническим тиранством словно бы заявляет ученикам: вольности, которые он позволяет себе, определенно не для них. Иначе зачем Аттерсон валяется в постели до полудня, ублажая себя завтраком, когда все остальные в Институте, и ученики, и сотрудники, встают в шесть утра и почти весь день посвящают обрезке деревьев, возделыванию огородов, доению коров, приготовлению еды, шитью, стрижке газонов, укладке асфальта и строительству новых зданий? Им – Работа, основа преподавательской методики Аттерсона, а ему – могущество самодура, купающегося в море свободы.

Джекил замечает на стене жалкой комнаты хлыст – наверное, остался на память о садомазохистских эскападах Хайда. Аттерсон обходится со своими учениками точно укротитель с дикими зверями. Но хотя физический и психологический садизм ему не чужд, хлыстов он не одобряет. Подметив, что каждый человек источает излучения и эманации (образующие, по Аттерсону, сущность человека), Аттерсон пускает в ход свои эманации мультиоктавного диапазона, чтобы подчинить, поработить, извести, впрячь в свою упряжку и, наконец, освободить каждого своего ученика вблизи и вдали ради обретения подлинной воли. Джекил предпочел бы хлыст.

Тем временем Джекил перебрался с ящика на более подходящее степенному человеку место – пластиковую, прожженную сигаретами кушетку сиреневого цвета у стены; Хайд – неподвижность ему дается трудно, он не в силах усидеть больше нескольких минут – соскакивает со своего ящика. Снова наливает апельсиновый сок, снова добавляет джина: теперь льет больше джина, чем сока. Отмечая про себя, что новые вкусы Хайда свидетельствуют о деградации – от демонизма к чудаковатости, – Джекил всё-таки одобряет апельсиновый сок, ведь Хайд вечно страдал от дефицита витамина С. Но сам Джекил жестом отказывается от второй порции.

– Будь проклята любовь! – воет Хайд.

– Что ты сказал? – переспрашивает Джекил.

– Что я сказал? – осипший голос Хайда переходит в рык. – Будь проклята любовь.

Хайд опустошает стакан в два глотка. Жизнь, похоже, не только отбила у него вкус к гнуснейшей безнравственности, но и, судя по этой пьяной околесице, подорвала его силу духа. Джекил разочарован.

– Будь проклята любовь, – опять шипит Хайд, если только Джекилу не послышалось.

Хайд мечется по гостиной как ошпаренный – от ротангового столика с бутылкой к своему ящику и обратно. Ни дать ни взять приунывшая горилла. Джекил, утомленный суетой Хайда, откидывается на сиреневой кушетке. Дремота подступает как прилив. Сколько еще ему придется гоняться за Хайдом? Неужели они будут кружить нескончаемо, точно фигуры на амфоре? Он никогда не нагонит Хайда. Хайд, несмотря на его странную походку, невероятно легок на ногу, подвижен. Его не заарканишь, а вот Аттерсона – запросто; Джекил легко может вообразить, как накидывает аркан на этого человека-быка, который движется с неуклюжей медлительностью и предпочитает восседать в кресле как на троне, а еще лучше при любом удобном случае полеживать в постели. Джекил воображает, как, заарканив Аттерсона, тащит его сюда, чтобы продолжить разговор. Но сейчас ему придется искать общий язык не с Аттерсоном, а с этим маниакально непоседливым мужланом, который безостановочно кружит по комнате.

Хорошо еще, что Джекил, будучи врачом, не страшится разрушительных выходок Хайда. По конституции Хайда ему ясно, что организм не в лучшем состоянии. Насколько можно заметить под мятой спецовкой, на которой не хватает двух пуговиц, Хайд, неизменно узкогрудый как цыпленок, еще больше похудел, а кашляет почище Дамы с камелиями.

Джекил делает еще одну попытку, будит в себе велеречивого, исстрадавшегося мечтателя, который вожделеет психического единения; и, не поднимаясь с кушетки, направляет на Хайда эту часть себя, словно пистолет. Обращаясь к Хайду, начинает монолог. Пока Хайд хлещет джин, Джекил обрисовывает основные очаги своей неудовлетворенности, разъясняет, что всей душой хочет изменить свою жизнь. Приплетает Аттерсона, нещадно клянет его и всех этих – каждой твари по паре – учеников и бастардов, живущих табором в Ойстер-Бей, в Институте депрограммирования потенциальных человеческих существ.

– Но Работа тебе здорово помогла, скажешь, нет? – бурчит Хайд, не прекращая перебежек.

Разве Джекил может отрицать, что Работа ему помогла? Разве он может отрицать, что без Работы не стал бы блистательным врачом, не обрел бы такого спокойствия, самообладания, основательности, способности к самоанализу, не сумел бы запросто внушать