Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Наблюдая из подворотни неподалеку, Джекил чувствует, что та же песня вертится и у него на языке. «Ну и что, подумаешь!» – нашептывает какой-то голос. Джекилу, столько раз видевшему, как люди умирают в нищете и полном небрежении, видевшему и всякий раз неустанно находившему в своем сердце милосердие и негодование, ему, кто спас столько жизней, залатал и полностью исцелил не счесть сколько тел, наверняка простительно один-единственный раз наблюдать со стороны, не сжалившись, не вступившись, не ограничивая себя только благородными чувствами, наблюдать, словно это лишь снится. Кто ломал кости тому старику? Если Хайд, его необходимо остановить.
Джекил изыскивает в себе энергию, чтобы вынести собственные поступки. Мысленно принимается составлять новое завещание, которое завтра утром продиктует Лэньону. Теперь идея насчет помощи Хайда испаряется как призрак. Джекил осознает, что он совершенно один в мире чудовищ, а битва добрых волшебников со злыми – отвлекающий маневр или вообще иллюзия. Он должен атаковать их главаря, верховного волшебника, того, кто стоит выше добра и зла, того, кто задурил ему голову и вверг в искушение. Пусть Аттерсон передаст ему всю свою энергию, по любым каналам, которые сейчас открыты. На этот раз Джекил ее обратно не отдаст.
Пока в Ойстер-Бей Аттерсон перекатывается с боку на бок в постели, наблюдая, как Пул чистит ковер, а в Платсберге Хайд снова сидит на корточках у велосипеда, там же в Платсберге Джекил надевает дождевик. Хайд снова вскидывает голову. И воет истошно:
– Погоди! Я передумал!
Джекил, сосредоточившись на определенных – то ли реальных, то ли нет – ощущениях в грудной клетке, думая о синем свете, который Аттерсон то ли испускает, то ли нет в этот самый миг, – чувствует укол тревоги.
– Что-что?
– А может, ты прав? Ну ты вчера говорил, – в голосе Хайда сквозит какая-то странная, отталкивающая инсинуация, – что лучше в город вернуться.
– А как же мать? – спрашивает в полном отчаянии Джекил.
– Пусть сдохнет! – ликующе кричит Хайд. – Я еду с тобой!
Отплясывает вприсядку вокруг велосипеда что-то похожее на казачок, поочередно выкидывая тощие ноги, вытянув левую руку вверх, а молотком – он в правой руке – колотя по щиткам велосипеда.
– Щас только починю, – Хайд что есть мочи бьет по заднему щитку, оставляя глубокую вмятину, – и сбегаю наверх, взять джинсы и свитер прозапас…
– Ты со мной не поедешь! – вопит Джекил.
– Слушай, кореш, – скалится Хайд, схватив исполинские пассатижи. Выдергивает из переднего колеса спицы, одну за другой. – Я и сам на поезд сяду, если захочу. Мы живем в свободной стране.
Джекил срывает с крючка черный плащ, подскакивает к Хайду, набрасывает плащ ему на голову, хватает с пола велосипедную цепь. Хайд вырывается, словно курица, а Джекил бьет его один раз, второй, третий, пытаясь (как оказалось, безуспешно) убить, и в тот же миг Аттерсон в своей спальне в Ойстер-Бей снимает трубку своего телефона с очень длинным проводом, чтобы вызвать полицию.
Аттерсон стоит у грифельной доски в Доме учения. Джекил сидит на краю своей койки в промозглой камере. Он провел в одиночке уже два месяца. Джекила упрятали в одиночку не из-за тяжести преступления (покушение на убийство), а потому что на второй неделе тюремного заключения он участвовал в забастовке заключенных, требовавших улучшить питание; забастовка переросла в бунт, двоим надзирателям, взятым в заложники, перерезали глотки. Джекил, считавший себя обязанным проявить солидарность с другими заключенными – они в большинстве своем чернокожие или пуэрториканцы и намного менее обласканы судьбой, – теперь обнаружил, что наказан суровей, чем остальные. Надзиратели обходятся с ним скверно, а заключенные, избравшие его своим представителем на переговорах с чиновником из Олбани, подозревают, что он был слишком неуступчив и тем сыграл на руку губернатору: мол, губернатор потому и решился отправить Национальную гвардию на штурм западного крыла тюрьмы; при штурме было застрелено тринадцать зеков, в том числе все главари бунта, за исключением Джекила.
Очень холодно, самый холодный январь за много лет. Джекил думает, что на дворе еще декабрь. Впрочем, будь то в январе или в декабре, ослабление нескончаемых холодов всё равно не прогнозируется. Тюрьма формально отапливается, не поспоришь; регулярно завозят уголь, накладывают лопатами в печи. Но тепло не доходит вниз, до Джекила и остальных одиночных камер. Больше всего Джекила тревожит то, что нос у него всё время холодный. И ступни тоже. Когда заключенных привозят в тюрьму, им выдают шлепанцы: из натуральной кожи, подивился Джекил, пусть даже поцарапанные, изношенные и на размер больше, чем надо. Но носки не разрешены. Джекил, когда-то фанатик фитнеса, теперь весит сто сорок фунтов и страшно ослаб. Если Аттерсон будет слишком энергично вышагивать по своему помосту, Джекил рухнет на пол.
Вот что говорит Аттерсон группе пылких молодых адептов в Доме учения:
– Помните о наших братьях и сестрах, которых мы потеряли.
Джекил, уверенный, что сегодня четырнадцатое декабря, вспоминает, что в прошлое воскресенье у его жены был день рождения.
Ричард Энфилд, двоюродный брат его жены, пришел на свидание к Джекилу, переведенному из одиночки в восточное крыло, где заключенных держат по двое. Джекилу (его правая стопа загипсована, потому что вчера он неудачно спрыгнул с верхних нар) сегодня дозволено принимать посетителей в камере, а не в длинном прямоугольном зале свиданий, разгороженном решеткой с пола до потолка.
– Зря ты пытался это сделать – глупая затея, – говорит Энфилд, пытаясь взять легкомысленный тон.
Вначале Джекилу кажется, что Энфилд называет глупой затеей несчастный случай, в результате которого он порвал в клочья ахиллесово сухожилие и сломал пяточную кость, но он тут же догадывается, что Энфилд подразумевает попытку убить Хайда. Джекил не обижается. Он уже согрет любовью – после полудня приходила жена, принесла коробку шоколадных конфет и жареную курицу в желе. Конфетами пришлось поделиться с сокамерником – наркодилером, который во время бунта перерезал глотку надзирателю, но, к счастью, сокамерник брезгливо отворотил нос от курицы, и Джекилу удалось полакомиться ею в одиночку. Джекил уже слегка набрал вес (до ста пятидесяти фунтов), камера более или менее отапливается, но Энфилд находит, что Джекил выглядит кошмарно.
Джекил воображает, что закован в наручники и цепь тянется от его запястья к дверной ручке спальни Аттерсона. Дернув обеими руками, он может открыть дверь Аттерсона – главное, не стукнуть распахнутой дверью по голове Пула, спящего четырнадцатилетнего прислужника, – и всё-таки увидеть, какие именно непристойности творятся в той комнате глухой ночью.
– Тебе что-нибудь принести? – спрашивает Энфилд.
– Буду благодарен, – говорит Джекил. – Ты можешь принести
