Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова
Маленькая дверь под полками. Выкрашенная в цвет стены, почти незаметная, если бы не отверстие для ключа. Любой на месте Машеньки стал бы искать в доме ключ. Но она знала, что ключа тут нет. Умный человек не станет запирать что-то и оставлять отмычку рядом. Ключ в другом месте. Ей он не нужен, она и так знала, что ничего не изменилось с тех пор, как она там побывала. С пьяной подругой, которую не могла бросить. Просто не могла. Не в ее характере было спасать себя ценой жизни других. Так она размышляла тогда и находила пафос этой мысли внушительным.
Их привезли в охотничий домик, чтобы продолжить веселье. Подруге понравился парень, который весь вечер угощал коктейлями. А Машенька не хотела ее оставлять одну. После ей так часто говорили, что их никто не заставлял ехать, что Машенька поверила. Никто не заставлял. Она сама села в машину, она сама выпила водки из пластикового стакана, она сама села на колени к одному из них, она сама пристегнула себя наручниками к железной кровати в подвале с сырыми стенами. Она сама. Машенька ничего помнила. Она знала лишь, что несколько недель сначала провела в больнице, а потом в диспансере. И вернулась домой уже Машенькой. Не Машей, не Марией.
Теперь она почти с наслаждением вспоминала тот вечер, или было несколько вечеров. Она хотела как следует припомнить все подробности, все лица, может, даже имена. Был ли среди них Дубров? Был тот, кто не тронул ее. Он был красивым, много выпивал и шутил, даже пел что-то под гитару. Что-то громкое и резкое. Про помойку и червяка, про сгоревший дом и канализационный люк. При этом он не вынимал изо рта сигарету. И Маша тогда не могла понять, почему сигарета не падает. И, пока он пел, казалось даже, что все еще хорошо может кончиться. Но потом, когда она иногда приходила в себя, ничего не кончалось. И он продолжал петь, и сигарета его продолжала мелькать в темном дыму.
Парнем с гитарой был Дубров. Он, как и его друзья, пил и веселился и не видел ничего плохого в том, чтобы девушки скрашивали их вечер. Он не знал, что у его друзей на них особые планы. Он не хотел знать. А когда действительность ударила ему в лицо, было поздно. Он не мог, да и не хотел помочь девчонкам. Все, о чем он думал, – как бы не попасться сторожу, чью сторожку они заняли. Позже, когда он стал тем самым Дубровым, он выкупил ее и возвел на ее месте настоящий дом, который сдавал богатым любителям охоты. Почему он не засыпал подвал, он не мог объяснить даже себе. Почему он сохранил железную кровать, стол и стулья, одинокую лампочку? И тем более он не интересовался, для чего под сторожкой выкопали целую комнату. Он похоронил эти воспоминания под большим и красивым домом из сруба. И не вспоминал, пока не увидел Машеньку. Он и раньше ее видел, знал, что она из соцслужбы, знал, что ее бабка много лет работала в администрации, знал, что она прислуживала в храме, но никогда не вспоминал ее на той железной кровати в земляном погребе, не вспоминал ее молящие глаза. Она ему понравилась еще в клубе, но Пашка, гигант во всех смыслах, опередил его. Пашка раньше сходил в армию, Пашка раньше пришел, Пашка раньше женился на красотке, в которую Дубров был влюблен с седьмого класса, Пашка раньше подцепил девчонок в тот вечер (отмечал рождение первенца). Пашка первый во всем. И с Машенькой он был первым. И последним. И единственным.
Он вспомнил Машеньку тогда в церкви. Он увидел ее такие же молящие глаза, обращенные то ли к Богу, то ли к новому священнику. Он вспомнил ее. И уже не смог забыть. Она его не вспомнила. Не вспомнила и Пашку, и других в тот вечер. Зачем вспоминать тех, кого уже нет. Он узнал Машеньку, узнал, что Пашка оставил столько своего семени и грязи в ней, что ей пришлось вырезать матку. Машенька этого не помнила. Машенька лишь думала, что у нее просто эндометриоз в запущенной форме, и Лисава ее в этом убедила. И Дубров хотел, чтобы она так думала. И каждый раз рядом с ней он думал о Пашке, о том, что он всегда твердил: «После нас хоть потоп». Он так жил. И после него и правда потоп.
Машенька сидела на кухне среди банок и мешков и думала о том вечере, или их было несколько. После диспансера никто не говорил об этом. Машенька никуда не поступила, работала сначала нянечкой в саду, а потом устроилась в центр социальной помощи населению. Ей нравилось помогать людям. В детском саду было невыносимо. Со взрослыми умирающими она чувствовала себя живой. А в остальное время ей хотелось поскорее дожить.
Отец Сергий часто в проповедях говорил про уныние. Машенька никогда не думала, что так много грешит. Лисава ее заверяла в том, что она праведница и точно ей уже уготован рай. Но отец Сергий убедил, пусть невольно, в том, что вся ее жизнь – это сплошной грех. Недостаточно помогать людям из чувства долга, лишать себя радости из чувства неправильной праведности, недостаточно усмирять свои желания. Не этого хочет от нее Бог.
Полил дождь, где-то сверкнула молния, и свет в доме погас. Но Машенька продолжила сидеть на полу среди продуктов из кладовой. Пройдет месяц или два, прежде чем продукты кончатся. За окном раздался выстрел. Машенька никогда не слышала настоящего звука выстрела, поэтому решила, что это гром. В доме стало холодно. Пропало электричество, пропало и тепло. В гостиной был камин, но она не умела его разжечь.
Послышались шаги. Машенька решила спрятаться в кухонном шкафу. Шагали двое. Дверь поддалась сразу. У входившего были ключи. Голоса показались знакомыми. И, хотя они шептались, Машенька узнала женский. Лилиана. Ей нравился ее голос. Он был низковат, сестры говорили, что это альт. Машенька бы тоже хотела иметь такой голос. Но ее голос от природы был тихим. Чтобы услышать ее, нужно очень внимательно слушать. А людям не всегда хочется слушать. И потому Машенька больше молчала.
– Наверно, из-за дождя перемкнуло, – сказала Лилиана. – Сможешь включить?
– Не надо.
Теперь, когда они были на кухне, она поняла, что
