Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова
– А что Полина?
– За что вы так с ней? Все время намекаете на одно, а оказывается совсем другое. Вы ей совсем не оставили шансов. Бедная девочка с распаленной этим злым гением фантазией бросается в объятия других… Кстати, поведение Котовского тут не кажется правдоподобным. Неужели он и правда такой?
– Я и сам его не понял.
– Теперь Дубров. Сколько раз вы хотели вывести его на чистую воду… и как будто в последний момент передумали. Вам стало его жаль? Вы ведь накопали что-то на него? Вы и этот его помощник Котовский.
– Я накопал только то, что до меня накопал предыдущий настоятель с паранойей.
– Его паранойя оказалась на руку.
– Нет. В документах никаких доказательств причастности Дуброва. А дневниковые записи отца Никиты едва ли являются весомыми аргументами.
– Тогда смерть Машеньки совершенно жестока и неоправданна.
– Ее имя навсегда в наших поминальных списках.
– А как сложилась жизнь у Матвея?
– Я не знаю.
– Такие персонажи всегда вызывают недоумение. Зачем вводить, когда неизвестно, чем закончится их линия.
Отец Иоанн закашлялся. И приступ длился долго.
– Отец А. совсем отказался от веры? – спросил осипшим голосом игумен.
– У меня ее отобрали.
– Господь не отбирает свои же дары.
– Может, у меня и не было никогда этого дара. Может, я только делал карьеру там, где считал для себя возможным. Я циник. И здесь я не ради Него, а ради тебя, Сережа. Отец Иоанн.
– Ко всенощной звонят. Ступай, отец А.
– Кстати, а почему отец А.?
– Это еще с семинарии. – Игумен улыбнулся. – На лекции о безмолвной молитве вы подносили ладонь к уху и тоненько так говорили: «А?» А если серьезно, чтобы вас не узнали.
Отец Иоанн закрыл глаза и чуть повернул голову в сторону. Жест, означающий, что аудиенция окончена. Отец А. уже в дверях обернулся:
– Благословите, отче.
– Пообещай отстоять всенощную и помолиться за меня. – Игумен не повернулся и не открыл глаз.
– Обещаю, Сережа.
Он вышел.
В Казанском храме отец Никодим служил «историческую всенощную», как он ее называл. Эту аскетическую практику он выполнял по большим праздникам и по настоянию игумена. Иногда она совпадала с всенощной перед воскресной службой, иногда среди недели отец Иоанн вдруг давал послушание, не объясняя, что это за дни такие особенные. В этот раз он сказал только:
– Мы настолько погрязли в земной суете, что для обретения подлинной свободы надо как следует помолиться.
И, хотя сам игумен остался в своей келье, он не сомкнет глаз, как и вся братия в эту ночь.
Несколько раз отец А. проваливался в сон и видел себя молодым священником, к которому пришла красивая женщина с таким же красивым мальчиком. Она пришла за утешением и руководством. И мальчик с самыми ясными глазами слушал и учился. И казалось молодому священнику, что есть в нем Божий дар, искра, что разгорится в пламень и согреет много людей. И приходил к молодому священнику другой молодой священник, и говорили они как братья, как любимые сыновья одного отца. И просыпался отец А., стоя среди черной братии, и пел вместе со всеми «Благослови, душе моя, Господа», и шептал так же, вторя всем, «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя».
С рассветом отец А. обессилел так, что упал на колени перед образом Пресвятой Богородицы и думал, что отдыхает, а сам совершал земные поклоны. И совершил он сто земных поклонов, прежде чем кто-то тронул его за плечо. Отец Иоанн, Сережа, стоял перед ним в белом шелковом подряснике, и лицо его было гладко выбрито и молодо. Храм пустовал. Отец А. понял, что уснул в поклоне, но все-таки сказал:
– Ты ведь меня обманул, Сережа. Я говорил с той девочкой, уже молодой женщиной. Она и правда умерла, а ты сотворил чудо.
– Разве я мог сотворить чудо?
– Мог, еще как мог!
– Нам не дано совершать чудес.
– А кто же тогда ее исцелил?
– И правда – кто?
Отец А. проснулся на полу. Отец Никодим тряс его за плечо:
– Идем, брат.
– Все хотел спросить. Что у вас в карманах звенит?
– Ключи.
– Зачем вам столько ключей?
– Чтобы помнить о грехах.
– А почему ключи?
Отец Никодим пожал плечами:
– Никто не выбрасывает старые ключи.
И они вышли из храма. Морозный воздух тут же стер всю сонливость. Отец А. потянулся, разминая затекшую спину. Пробежаться бы по лесу в это чудесное утро, искупаться бы в Пинеге, вдохнуть этот розово-золотой рассветный блеск. Но ударил колокол. Ударил он двенадцать раз.
