Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

– Есть клиника. И есть шанс. Мой шанс.

Она замолчала. И Сергей почувствовал на щеке ее теплое дыхание. Отключайся!

Сергей отключился. Он закрыл глаза и откинулся на спину. Он давно сидел на подмерзшей земле какого-то поля. Поиграли в семью, и хватит. Мы не играли. Мы семья. Уже нет. Что ты можешь знать о любви? А кто я? Мне абсолютно все равно, кто ты. Накопленная усталость, злость. Злость? На кого? На Него? На несправедливость. А кто причина этой несправедливости?

Сергей засмеялся. Он лежал на земле и смеялся. Кто-то, кто мог проходить по дороге в этот предрассветный час, мог услышать его смех.

Неужели ты думаешь, что твои дешевые манипуляции сработают? Неужели ты ждешь, что я обвиню во всем Бога? Неужели ты думаешь, что годы, многие годы той любви, которую я ощущал, того трепета, с которым служил, я забуду из-за пары тяжелых дней? Ты плохо меня знаешь в таком случае. Мне не важно, кто ты. Плод моего воображения. Тогда открой глаза и посмотри на меня. Мне не нужно открывать глаза. У тебя нет власти надо мной. А кто я? Что ты заладил, кто-кто? Никто. Но ты ведь с кем-то говоришь. Ты никто. Тогда что я?

Сергей вдохнул холодный запах земли и подумал, что ему не холодно. Он втягивал и втягивал воздух, будто хотел втянуть и землю.

Что я такое? Отстань. Дай умереть спокойно. Ты собрался умирать? Вот еще! Слишком рано. Не тебе решать. И не тебе. Он призвал тебя. И ты откликнулся. Так найди в себе смелость и дальше служить Ему. Ты ли это говоришь? А кто я? Никто. Что я? Ты пустота. А что такое пустота? Ничто. Разве ничто может говорить? Это я говорю. Сам с собой. Зачем тогда споришь? Зачем не открываешь глаз. Боишься? Нет. Боишься увидеть и разувериться.

Слезы впитались в землю. Черное небо без звезд пахло нефтью. Бесконечность открылась перед ним. У единственного дерева стояла тонкая белая фигура. Сергей подошел и узнал Полину. Она смотрела на него серыми глазами и силилась улыбнуться. Разве ты не должна быть в больнице? Она молчала. Нет, тебе еще рано. Я обещал твоей маме. Все это пройдет. И боль? Боль останется, но ты научишься с ней жить. Ты научился? Ее образ стал меркнуть. Нет. Не сдавайся. Впереди так много всего. Но она исчезла.

Сергей достал телефон и хотел позвонить Елене Николаевне, но услышал мышиный писк. За деревом, прислонившись к стволу, сидела Лисава. Ее распущенные волосы доставали до земли. Она смеялась беззубым ртом и смотрела, как полевка запуталась в седых прядях. Ну зачем вы так? Зачем забираете ее? Я? Разве я решаю, кому и когда уходить? Эх, ты, батюшка неверующий. Я верю! Верю! В Бога нашего Иисуса Христа. Вот и верь. Но что вы тут делаете? Напомнить пришла. Ты обещал позаботиться о Машке. И ты, и он. Вы разве не знаете, что он сделал? Знаю. Разве такие, как он, могут о ком-то позаботиться? А разве такие, как он, не заслуживают прощения и искупления? Нет. Не горячись, поп. Там все не так, как вы рисуете тут.

И Лисава исчезла. А мертвая полевка осталась под деревом. Сергей огляделся. Когда же наступит рассвет? Разве не пора солнцу греть землю? Послышался хруст ветки. Сергей тяжело вздохнул. Боюсь, я не дождусь утра. Будет тебе, Сережа. Ксан Ксаныч стоял перед ним во плоти, ковыряясь веточкой в зубах. Только не вы! Почему же не я? А как же Вика без вас? А как же Вика без тебя, Сережа? Я виноват и перед ней, и перед вами. Не передо мной тебе каяться. А Вика простила. Тебя простила, а себя нет. Что же мне делать? Свою работу, Сережа.

Сергей потер глаза, провел рукой по волосам. Когда Вика приехала и увидела его остриженную клоками голову, она расплакалась. Как бы он хотел ее сейчас увидеть. Пусть даже в своем воображении. Но перед ним возникла Женя, мама Матвея. С теми же нарисованными бровями и опухшими губами. А ты все равно красивый, хоть и выглядишь как последний бомж. Бывает же порода. Вот Мотька мой, хоть во что его наряди, а все равно дубина. Я тебя, отче, не поблагодарила тогда. Если б не ты, Мотька бы погиб. Правду все-таки про тебя говорят. Какую правду? Что ты божий человек. Все мы под Богом ходим. Да, знаю. Все мы равны, но кто-то равнее. Ну что ты несешь своим бабьим языком?

Рядом с ней появился Андрей, обе его ноги на месте. Сергей уже не пытался понять. Он хотел досмотреть свой сон и проснуться дома, в теплой и мягкой кровати. Ты сильно удивишься. Опять ты?

Что, отче, совсем демоны замучили? Никто его не мучает. А ты иди, Женька Расстегай, откуда пришла, иди к своим хахалям, спали еще одну хату. Хахалей своей жены считай. Будь ты настоящая, я бы тебе двинул. Думаешь, не дала бы тебе сдачу? Силенок не хватило бы. А я бы дала по-другому. Это как? Ты всех хахалей своей Галки знаешь? Или так же, как детей, – через одного? Но я ее как женщина понимаю. Думаешь, приятно с калекой? Никакой бабе калека не нужен. Тошнит нас от калек. Вы ж калечитесь не только телом, но и душой.

Андрей замахнулся, но она исчезла. Сергей хотел его задержать, спросить про Антона, но он тоже исчез. Сергей решил пойти подальше от этого странного дерева. Он произносил про себя Иисусову молитву. Только б не слышать меня?

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.

– Разве слова решают?

Рядом шел отец А. Он казался не таким размытым, какими были прошлые видения. Сергей протянул руку и коснулся пуговицы на сером подряснике. Любимом подряснике отца А.

– Ну как ты тут?

– Мне вас не хватает. И кажется, я умер.

Отец А. улыбнулся.

– Ты знаешь притчу о талантах? О чем она, по-твоему?

– Она о том, что кому дано много, много и спросится.

– Как думаешь, тебе много дано?

– Я неплохо пою.

– И ты поешь?

– На службах.

– Что еще?

– Я неплохо разбираюсь в богословии.

– И ты занимаешься им?

– Я же священник.

– Займись уже магистерской. Что еще?

– Я не знаю.

– Ладно, я подскажу.

Отец А. достал из кармана тетрадь. Сергей узнал свой детский блокнот.

– Откуда он у вас?

– Это не важно. Важно, что в нем.

– Дурацкие записки.

– Ну разве ж они дурацкие? Разве детские молитвы могут быть дурацкими?

Вот посмотри на них внимательно. Прочитай. Я не могу. Я же во сне. Во сне нельзя читать. Тогда я прочту. Благий Боже, мой заступник, мой отец, мой брат, равный мне, пребывающий всегда и никогда не покидающий. Разве