Лето лучше по-любому - Мурат Тюлеев
— Чего вы на меня так уставились? Да, я сегодня выпила! А еще сегодня я отметелила Наилю Флюсовну за то, что она посмела мне указывать, могу ли я с вами общаться или нет! Когда, наконец, все поймут, что я общаюсь с тем, с кем захочу! Вот надо мне сейчас с вами пообщаться, так я и общаюсь! И на всех мне плевать! Плевать, что мне шестнадцать, а вам… Сколько там? Тридцать пять!
— Алина, ты что, знакома с моей женой?
— Вы спятили?
— Откуда тогда знаешь историю про мусор?
— Какую еще историю?
— Ну, ты рассказала только что… Это же я так сделал однажды. Жена попросила мусор вынести, и я после этого еще кресло вытащил, и торшер и выкинул. Они, конечно, были старые, но после того случая моя семейная жизнь совсем расстроилась.
— Я просто прочитала про такой случай в журнале «Семья и школа». У меня мама выписывает. Там какой-то мужик взял и выкинул домашние вещи… Больной на всю голову.
— Блин, прямо про меня…
— А вы, мужики, все одинаковые!
— Так, — нахмурился худрук и вернулся к своим кассетам. — Чего пришла?
— Сколько можно слушать эту устаревшую «Траву у дома»?
— Это вечная песня.
— Не болтайте чушь! Давайте «Скотч»!
— «Кашель наркомана»? Вот, все вам про наркотики подавай! Ты пьяная или накурилась?
— Вы как с ребенком разговариваете?
— Этот ребенок сегодня избил взрослую женщину. Пусть ребенок скажет спасибо, что не стали вызывать милицию! А то ребенок лишился бы своего свежего комсомольского билета.
Аля подошла к мужчине вплотную и загляну ему в лицо:
— Вы почему мне дерзите?
— От ребенка пахнет вином, — махнул ладонью Тимур Петрович.
— Это шампанское, между прочим, — Алина нагло уселась на стол с пластинками и кассетами. Возможно, теперь ее видно с улицы, ну и чихать.
— Слезь со стола, — смягчился худрук. — А не то…
— А то что? Отшлепаете?
— Хотя бы.
Алина сползла со стола и оперлась на него всем весом:
— Пожалуйста! Только ремешком!
Мужчина смущенно засмеялся:
— Твоя взяла. Сейчас поставлю я твой любимый «Скотч». Только возвращайся на танцплощадку, не компрометируй меня.
— Я не буду маячить в окне, только не выгоняйте меня, хорошо? Тимур Петрович, простите, что пришла к вам выпившая. Но это даже лучше. Так, по крайней мере, я смогу сказать вам все, что я о вас думаю.
— Может, не надо?
Алька видела, что руки худрука, вставляющие бобину в магнитофон, подрагивают. Она понимала, что он тоже неравнодушен к ней. А еще лучше понимала, что сейчас — самый удобный момент. Конечно, будет еще одна дискотека, в самый последний день, но тогда может не получиться. А сейчас так кстати. Даже если Тимур сейчас прогонит ее, это потом будет легко списать на то, что она была пьяна. Пьяный человек ведь может болтать что угодно, ему потом все спишется, все простится.
— Алина, я включил то, что ты просила. Тебе надо немного подышать. Давай я провожу тебя к твоим друзьям. На улице темно.
— Ну, хорошо, — кивнула Алина. — Проводите. Хотя бы раз в жизни проводите меня.
Они спустились вниз по лестнице, очень медленно. Аля опиралась на руки Тимура Петровича, а тот нежно придерживал ее за локотки, чтобы она не съехала по крутой лестнице.
Провожать, собственно, было и некуда. До танцплощадки было полсотни метров. И кусты были только на словах опасными, потому что везде сновали парочки или маленькие компании. Девочка понимала, что через пять минут все будет кончено. Они простятся у кромки асфальта, и Тимур пойдет обратно, чтобы снова поменять запись.
— А вы знаете, — она резко повернулась и притворно засмеялась. — Мы с девочками придумали вам прозвище. Знаете, какое?
— Знаю. Брови. Ну, нормальное такое прозвище. Могло быть и хуже.
— Все-то вы знаете. А знаете, что многим девочкам нравитесь?
— У вас возраст сейчас такой. Влюбчивый.
— Да нет! У нас некоторые девочки по Виталику сохнут, но мне он совершенно не нравится. Мне другой человек по душе.
— Влад?
— Ой, не смешите меня, Тимур Петрович. Скажете тоже! Влад… Ему еще в машинки на песочнице играть, этому Владу. А хотите я сама страшную тайну открою? Только вы никому!
— Не надо, Алина. Не люблю я чужих тайн. Не хочу знать лишнего.
— А я все равно расскажу. Томка наша, подруга моя, уже не девочка. Ее Кирилл сделал… женщиной. Она просила никому не рассказывать, но вы же не проболтаетесь, нет?
— Я ничего не слышал.
Алина взяла руки Тимура и положила на свои бедра. Мужчина попытался убрать, но девочка поймала его руки в темноте и вернула на место. Потом немного приподняла футболку и переместила его ладони на свои прохладные бока.
— Боитесь, что кто-нибудь увидит? Да всем плевать! Или думаете, что я буду вас преследовать? Да мы уедем все скоро! Через пять дней! И вы меня больше не увидите!
— Ну, может еще увижу… Вдруг ты поедешь вожатой в третьем сезоне?
— До этого еще дожить надо. А вот сейчас, Тимур Петрович, такая возможность. Жалеть потом не будете? Поцелуйте меня, пожалуйста.
— Не надо, Алина. Тебе лучше пойти к ребятам.
Алька привстала на цыпочки и чмокнула мужчину в губы. Она почувствовала, как его пальцы при этом впились в ее бока. И тогда она чмокнула еще раз. Может, автоматически, но его руки скользнули вдоль талии и соединились за спиной.
— Тимур Петрович, — девочка задыхалась, сдерживая слезы. Она торопилась, понимая, что он сейчас опомнится и уйдет. — Я люблю вас, Тимур Петрович! Понимаете? Люблю!
Он только вздохнул и ничего не сказал. Как хорошо, что он не убежал после ее признания. Это было бы ужасно. Пусть молчит и ничего не говорит, но будет рядом.
— Подожди меня возле домика вожатых, — вдруг произнес мужчина. — Я попрошу Глеба меня подменить на полчасика. Мне надо просто с тобой поговорить. Хорошо?
— Я буду ждать вас! — крикнула Алина вслед Тимуру.
Девочка пошла к домикам вожатых, рискуя встретить на дорожке пришедшую в себя Наилю. Но тротуар был пуст, только в одном из домиков горел яркий свет. Это был медпункт. Там время от времени ночевала дежурная медсестра. Но в последнее время строение пустовало, и ключи от него все время висели в штабе.
На окнах не было занавесок. Издалека было заметно, что в домике кто-то есть. Две головы маячили в ярком квадратике оконной рамы. Алина подобралась поближе, прячась за кусты. Двое сидели совсем рядом, но чем они занимались, было не ясно. Тогда
