Музей неудач - Трити Умригар
— Моназ поедет со мной в Америку, мама, — сообщил он, пытаясь сохранять спокойствие. — И рожать будет там.
По лицу Ширин пробежала странная тень.
— Твои родители не в курсе?
Моназ зарделась.
— Нет, тетя Ширин. Мой отец очень консервативен. Мои родители… они от меня отрекутся.
Мать замолчала. Реми взглянул на нее: ее лицо ничего не выражало. Он заподозрил, что она расстроилась, что он берет с собой в Америку почти незнакомую девушку, а ее увозить не хочет.
Ширин задрожала от холода.
— Пойдем в палату, мама, — тут же сказал Реми. — Ты замерзаешь.
Он хотел закатить ее обратно, но она подняла указательный палец, приказывая ему остановиться.
— Ты можешь пожить у меня сколько пожелаешь, — сказала она Моназ. — У нас есть гостевая комната.
Моназ наклонилась и поцеловала Ширин.
— Какая вы добрая, тетя. — Она отступила на шаг. — Можно я буду называть вас бабушкой?
Ширин улыбнулась, но ничего не ответила.
Реми приобнял Моназ.
— Скоро поговорим, — пообещал он. — Спасибо за обед.
— До свидания. Надеюсь вас обоих скоро увидеть.
Он повез мать к зданию больницы. Колеса примяли траву, и ему стало совестно. А когда Реми пытался понять, как закатить кресло по пандусу, Ширин вдруг обернулась и посмотрела на него. Положила ладонь на руку Реми, лежавшую на ее плече.
— Сынок, — произнесла она, — увези меня отсюда. Забери меня домой. Я хочу домой.
Книга вторая
Глава двадцать первая
Бомбейцы замерзали: внезапно наступили холода. Все надели свитеры и шерстяные шапки. Реми усмехнулся, увидев Хему в сари, натянутом поверх вязаного свитера. Она жаловалась на бараф — лед, — хотя в тропическом городе льда никто отродясь не видал. Он с улыбкой достал телефон и показал ей фотографию, где они с Кэти расчищали дорожку после метели. Хема посмотрела на него как на космонавта или инопланетянина.
Он пригласил на обед Гульназ, и та тоже пришла в свитере. Термометр показывал двадцать два градуса — семьдесят два по Фаренгейту, как подсказал Гугл. Реми наслаждался прекрасной погодой и радовался, что сбежал от суровой зимы в Огайо. Но Гульназ в ужасе уставилась на него, когда он открыл дверь в одной футболке.
— С ума сошел? — ахнула она. — Ты же замерзнешь! Или у тебя в Америке мозги свернулись?
— Добро пожаловать, Гульназ, — ответил он. — Мне совсем не холодно. Семьдесят два по Фаренгейту же, тепло. В Огайо сейчас пять.
— Что за заморский Фаренгейт, а? Скажи, сколько это по Цельсию, чтобы все нормальные люди тебя поняли! — Гульназ зашла в гостиную. — Почему у вас, американцев, вечно всё на свой лад? Вы даже на метрическую систему не перешли!
Реми улыбнулся.
— Вот почему хорошо быть единственной в мире сверхдержавой, дорогая.
Гульназ огляделась.
— А где твоя мама?
— У себя в комнате. Хочешь зайти поздороваться?
— Сейчас. — Гульназ взяла его за руку. — Скажи, как ты? Как у вас дела после возвращения домой?
Реми задумался. С одной стороны, с мамой стало проще. Она охотнее общалась. Он радовался, что не приходится ездить в больницу и стоять в пробках в час пик. Он нанял дневную сиделку, Глэдис, которая была дружелюбна и знала свое дело. Моназ часто заходила после занятий и рассказывала о своих профессорах. Иногда оставалась до ужина и делала уроки в гостевой комнате, а потом присоединялась к ним. Реми с матерью радовались ее визитам.
С другой стороны, Реми не хватало больничной суеты, разговоров с родственниками других пациентов, с медсестрами и врачами, что приходили проведать Ширин. Он постоянно тревожился, что мать снова заболеет и придется везти ее в больницу по запруженным улицам, где никто никогда не пропускает скорую, потому что на проезжей части попросту нет места. Их большая квартира была спокойной, тихой и удобной, правда, по вечерам он перестал ходить к Джанго и расслабляться за выпивкой и беседой. Вместо этого он теперь приглашал друзей к себе на обед или на чай.
— Чалта хай, — ответил он Гульназ расхожей бомбейской фразочкой, — всё нормально, более-менее. Справляемся.
— Тебе одиноко?
Реми удивился ее проницательности.
— Да, конечно. Я скучаю по своей жизни. По Кэти.
— А мама? Как вы общаетесь?
Реми пожал плечами, не зная, на что намекает Гульназ. В детстве их отношения с друзьями и одноклассниками основывались на общих интересах: крикете, увлечении лимериками, фильмами и популярной музыкой. Ему бы не пришло в голову обсуждать с ребятами свои семейные проблемы. Но Гульназ жила за три дома от него, пока в шестнадцать лет не переехала с семьей на Хьюз-роуд. Неужели всей округе было известно о его натянутых отношениях с матерью?
— Реми, — сказала Гульназ, — я не допытываюсь, йаар[71]. Просто… не знаю, помнишь ли ты, но однажды — кажется, дело было в третьем классе — я зашла к вам в субботу, а твоя мама только что вернулась домой. Кажется, она ездила в Бандру. И я… как бы это сказать…
— Что? Что-то случилось?
Гульназ с любопытством посмотрела на него.
— Ты правда ничего не помнишь?
Он покачал головой.
— Извини. Не помню.
— Она… ты хвастался, что по итогам семестра стал первым в классе по успеваемости. Помнишь, мы с тобой всегда соревновались, кто лучше учится? Твой табель лежал на столе. Будь у меня такие хорошие оценки, моя мать угощала бы джалеби[72] весь район… Но Ширин…
— А что Ширин?
— Она очень на тебя разозлилась. Сказала, что ты выпендриваешься и должен быть скромнее. Я… я никогда не забуду этот случай, это было так странно. Другие родители всегда гордились нашими достижениями.
В памяти Реми что-то шевельнулось, как червячок, но он не был уверен, что воспоминание не ложное, что слова Гульназ его не спровоцировали.
— Я правда не помню, — ответил он.
— А я очень хорошо это запомнила, — сказала Гульназ. — В комнату еще зашел твой папа и очень рассердился на твою мать, а потом повел нас в «Кайлаш» есть мороженое. И праздновать твои успехи. Так он сказал.
— Похоже на него, — ответил Реми. — Не знаю, почему мать так разозлилась. Но да, она вечно повторяла, что надо быть скромнее. Может, боялась сглаза. Вот только суеверной она не была… Ладно, все равно это было давно.
— Конечно, — поспешила согласиться Гульназ. Она подошла к Реми. — Я просто хочу сказать, что ты мне как брат. Если тебе что-нибудь понадобится, пока ты в Бомбее, ты попроси, ладно? Я заботилась о родителях до самой их
