Музей неудач - Трити Умригар
— Мамочка, — воскликнул он, когда они приблизились. Ширин повернула голову и улыбнулась.
— Доброе утро, — произнесла она, и солнце заплясало на кромке ее стакана.
Мальчик моргнул, запомнил этот миг. Будь это фотография с подписью, он бы написал: «Вот оно, счастье».
— Доброе утро, мама, — сказал взрослый Реми, лелея воспоминание, вызванное ее словами, и не желая им ни с кем делиться. С каждым днем Ширин произносила все больше слов, но Реми по-прежнему относился к ней как к дикой кошке, которую пытался приручить и боялся спугнуть.
— Где Манджу? — спросил он и вспомнил, что сегодня та попросила у него разрешения уйти пораньше. Похоже, перед уходом она помогла матери одеться, но забыла ее причесать. — Давай я помогу тебе встать, — предложил он. Воспоминание о Гоа все еще стояло перед глазами, и ему было трудно смириться, что та прекрасная женщина, смотревшая на море и повернувшаяся к нему с улыбкой, и эта Ширин — один и тот же человек. «Время беспощадно, — подумал Реми, — оно опустошает все на своем пути, разрушает молодость и красоту и порочит даже память». Пожалуй, единственное, чего людям на самом деле стоит опасаться, — времени, его мерного тиканья и неустанного течения. Ведь, если подумать, даже смерть — не что иное, как остановка часов.
Он пересадил мать на стул и бережно провел расческой по ее волосам.
— Помнишь, ты в детстве меня причесывала? — спросил он, распутывая колтуны. — Времена меняются, да, мама?
На лице Ширин расцвела улыбка. Она с усилием подняла правую руку и приложила к груди.
— Помню, — сказала она.
— Помнишь, в детстве я не хотел умываться? А ты придумала игру.
Ширин растерянно на него взглянула. Он выждал минутку и добавил:
— Пудрим, пудрим…
— Пудрим, пудрим щечки, — вспомнила она.
— Да, да. Ты умывала меня, терла мне щеки и приговаривала: «Пудрим, пудрим щечки». Почему я на это велся, даже не знаю. А ты?
Она ничего не сказала, но Реми заметил, как смягчилось ее лицо. «Она видит, что я стараюсь», — подумал он, хотя сам не знал, кому пытался угодить. Кажется, мать совсем не волновали нечесаные волосы. «Но это важно для меня, — подумал Реми. — Это важно для меня».
Пропасть между ними была так велика: их разделяло не только расстояние, но и боль прошлого. Но он попытается переписать старые воспоминания и заменить их новыми. Он же рекламщик — кому как не ему знать, какой силой обладает ностальгия и как можно манипулировать памятью? Этим он и займется, пока он здесь: соберет воспоминания в маленькие пузырьки, чтобы забрать их домой.
Повернувшись к Ширин спиной, он снял с расчески несколько волосков и завернул в салфетку. Он отвезет их в Америку в память о ней и об этом моменте.
Глава двадцатая
Все свое детство Реми берег от матери свои секреты, и когда Кэти сказала, что пора рассказать ей о Моназ и ребенке, все его существо инстинктивно этому воспротивилось.
— Не думаю, что сейчас подходящее время, — ответил он. — Она еще слаба здоровьем, я не могу рисковать. Она может отреагировать как угодно.
Повисла долгая тишина.
— Алло? — наконец произнес он.
— Да, я здесь, — ответила Кэти и добавила после паузы: — Просто задумалась, кого ты оберегаешь. Ширин или себя?
Реми плохо спал накануне ночью. Накопился стресс от постоянного пребывания в больнице. Он сразу обиделся.
— Нехорошо так говорить, Кэти. Ты знаешь, как я забочусь о матери. Я не допущу, чтобы ее состояние опять ухудшилось.
— А с чего оно должно ухудшиться? — удивленно спросила Кэти. — Ты же не собираешься признаться в серийных убийствах? Мы планируем усыновить чудесного невинного младенца! С какой стати от этой новости ее состояние ухудшится? Наоборот, у нее будет ради чего жить.
Реми почувствовал себя загнанным в угол. Идея усыновления вызывала у многих парсов инстинктивное неприятие, но он не знал, как к этому относится мама. Что, если она обрадуется, узнав, что у нее будет внук? Он не планировал брать ее с собой в Америку. Сможет ли она пережить отвержение? Они едва-едва достигли равновесия, и он старался не раскачивать лодку.
— Реми, — окликнула его Кэти, — ты ничего не ответишь?
— Послушай, доверься мне. Я знаю мать и сам решу, когда ей сообщить. Выберу подходящий момент.
— Господи. Ты буквально через пару дней сядешь в самолет с какой-то девчонкой. Думаешь, Ширин не узнает? Сам говорил, что у вас, парсов, тесная община. Разве ты сможешь скрыть от матери такую тайну?
— Погоди…
— Нет. Нет, Реми, мы не станем начинать нашу жизнь с ребенком с тайн и стыда! Я на это не согласна.
Он разозлился.
— Ты вообще себя слышишь? Это наше с мамой дело! Думаешь, ты лучше меня понимаешь, что тут за ситуация?
— Но это и мое дело тоже! Или ты со мной вообще решил не советоваться?
— О чем ты говоришь? — Тут его осенило. — Ты расстроилась из-за приезда Моназ? Вот из-за чего этот спор?
— Хватит перевирать мои слова. Ладно, Реми, забудь. Поступай как знаешь. Но я лично не представляю, как можно скрывать такое от матери. Моя мама очень бы расстроилась, если бы я ей не сказала.
Реми прикусил язык, чтобы не выпалить первое, что пришло в голову: «Ну значит, тебе повезло! Тебе не надо волноваться, что подумает мать, ты можешь рассчитывать на безоговорочную поддержку! Тебе не пришлось расти в таких условиях, как мне, и всю жизнь тащить на себе этот груз».
— Слушай, даже мой отец был против усыновления, — сказал он. — Он как-то мне сказал, я помню. А мама намного консервативнее его. Да, я не имею понятия, как она отреагирует. Но догадываюсь, что плохо.
— Может, она тебя удивит.
— Вполне возможно. — Он вздохнул. — Мы можем сменить тему? Я скажу ей через пару дней, обещаю. Надо просто дождаться нужного момента.
На следующий день утром было хмуро и облачно, но к полудню солнце разогнало смог, и вечер выдался теплым. Реми стоял в коридоре и смотрел в открытое окно. Медсестра купала Ширин. Солнце приятно согревало кожу. Он окинул взглядом зеленые сады, арку, образованную двумя склонившимися друг к другу кустами бугенвиллеи, и проиграл в голове вчерашний разговор с Кэти. У него возникла идея.
Он позвонил Моназ, оставил сообщение, что у него изменились планы и он не
