Музей неудач - Трити Умригар
— Можешь сбегать и принести две бутылки?
Он зашел в палату Ширин и тут же заметил в ней перемену. Ее лицо уже не выражало безразличие: она пристально смотрела на него, прищурившись и сосредоточив взгляд. Когда он наклонился ее поцеловать, то почувствовал едва уловимое, почти незаметное напряжение в ее теле. «Она злится», — с удивлением осознал Реми. Он целыми днями носился, как проклятый, часами пытался поднять ей настроение, каждое утро спешил в больницу — а она злится на него, потому что он не принес колу!
Неделю назад он бы обиделся. Теперь же воспринял это как свою маленькую победу.
«А может, я тут ни при чем, — рассудил он. — Может, просто новое лекарство помогло или ей стало лучше от сахара и прочих веществ, содержащихся в кока-коле». Эта мысль рассмешила его, и он представил лицо доктора Билимории, когда тот поймет, что его пациентка выздоровела благодаря газировке.
Он взглянул на Ширин и растерянно моргнул. Она улыбалась. Какого черта?
— Мама, — сказал он, — кола сейчас будет. Манджу пошла в магазин. Прости, что явился с пустыми руками.
Она захлопала ресницами вместо кивка. Указала на горло.
— Пить, — пробормотала она.
— О Боже. — Реми закусил губу, налил воду в стакан, добавил соломинку и приподнял ей голову. Ширин пила, неотрывно глядя на него. А после скрипучим голосом произнесла:
— Спасибо.
Реми пожалел, что Манджу нет рядом. Его мать постепенно восстанавливалась, как изображение на старой отреставрированной фотографии. Мало-помалу к ней возвращалась жизнь.
Он сел рядом и погладил ее по голове. Его охватила всепоглощающая нежность, и он сам поразился тому, насколько хрупким и драгоценным казалось самое обычное и универсальное чувство — любовь к матери. Ее глаза скользили по его лицу, и у него возникло странное ощущение, будто она может прочесть все его мысли.
Наконец между ними возникла близость, связь, о которой он всегда мечтал. Жаль, что это случилось, когда он готовился в очередной раз ее покинуть и перевернуть страницу, сам став родителем. В этот раз расставание пройдет тяжело. «Еще не стемнело, но уже скоро», — вспомнилась строка из песни Дилана. Как порыв вечернего ветра, накатила волна щемящего сожаления.
«Но еще не стемнело, — напомнил он себе. — Ты еще здесь».
Пришла Манджу и начала суетиться: взбивать подушки Ширин, приподнимать спинку ее кровати, поить ее колой. Она отчиталась о случившемся за утро: доктор уже приходил, Ширин съела кусочек тоста и яйца. Манджу хотела свозить ее в душ на коляске, но Ширин отказалась, и Манджу обтерла ее губкой. Тальк почти кончился; не мог бы Реми купить еще?
Реми кивал, но слушал лишь вполуха. Ему казалось, что кроме них с матерью в комнате никого нет и они общаются без слов. В этой спартанской больничной палате он был на своем месте.
Глава девятнадцатая
— Доброе утро, — сказала Ширин, когда он зашел в палату на следующий день, и Реми вдруг услышал шум прибоя и ощутил густое тепло утреннего солнца.
Через два дня после навджота[67] Реми отец отвез всю семью на неделю в Гоа. Верховный жрец так нахваливал Реми за выученные молитвы, что мальчик еще долго сиял от гордости. Сирус обвел рукой широкое Аравийское море и сказал: «Видишь, сынок? Всего два дня назад это море было меньше вполовину. Но за то, что ты так хорошо выучил молитвы, Господь расширил его, чтобы ты мог им полюбоваться».
Семилетний Реми ни на миг не усомнился, что это правда.
Отпуск прошел прекрасно; его родители не играли в молчанку, между ними не было обычного напряжения. На следующий день после приезда Сирус заплатил рыбаку, чтобы тот прокатил их на своей деревянной лодке. Реми как сейчас видел профили родителей на фоне ясного голубого неба. Ветер трепал мамины волосы длиной до плеч, папа сидел, обняв жену, а рыбак с обнаженным торсом рулил лодкой. Реми тут же замутило, но Сирус показал, как качаться на волнах, и тошнота отступила, а Реми восторженно взглянул на отца и подумал, что мудростью тот не уступает самому Господу.
Следующим вечером на закате они поехали в круиз по реке Мандави.
— Мы увидим дельфинов? — спросил Реми, когда они садились на паром.
Сирус покачал головой.
— Но я хочу посмотреть на дельфинов, — закапризничал Реми.
— В другой раз, — ответила Ширин. — Так поздно вечером их не бывает. Дельфины уже спят с мамой и папой. Они тоже устают.
— Почему? Они же не работают.
Ширин изобразила удивление.
— Арре! Как это не работают? Думаешь, легко плавать весь день? Помнишь, прошлым летом мы ездили в Джуху?
— Ну да.
— Разве ты не уставал после бассейна?
Реми посерьезнел и кивнул.
— Спокойной ночи, дельфины! — крикнул он, перегнувшись через ограждение. Ширин схватила его за ремень. — Спокойной ночи, рыбы! — Он повернулся к матери. — Волны тоже устают, — сказал он, — когда же они отдыхают?
Ширин улыбнулась и усадила его на колени.
— Очень поздно ночью, когда становится совсем темно, — пробормотала она и уткнулась носом в его макушку.
Забили барабаны, и на палубу вышли исполнители гоанских народных танцев.
— Мам, смотри, феи! — воскликнул Реми и стал восторженно наблюдать за танцорами, к которым присоединились несколько пассажиров. Музыка напомнила ему церемонию навджот, где ему довелось потанцевать с Зенобией — девочкой из соседнего дома.
Он повернулся и хотел было что-то сказать отцу, но к Сирусу подошла танцовщица и протянула руку. К удивлению Реми, папа вскочил. Было так странно смотреть, как он танцует с феями и эльфами.
— Мамочка! — возмущенно воскликнул Реми, но Ширин засмеялась и захлопала в ладоши в такт песне конкани[68].
Небо над головой окрасилось в густой медовый цвет и вспыхнуло алым, будто кто-то разжег костер. Солнце уменьшилось и стало похоже на красный стеклянный шарик, закатившийся за далекий берег. Реми загрустил, когда оно скрылось за горизонтом, и захотел, чтобы оно возвратилось.
— Мама, смотри, — воскликнул он и начал выкручиваться у нее на коленях, — солнце растаяло!
— Завтра оно вернется, вот увидишь, — сказала Ширин. — Обещаю.
Но несмотря на праздничную атмосферу, грусть никуда не делась, и Реми усвоил первый урок утраты: за ликованием всегда следует печаль, а человек тоскует по тому, что больше всего ценит.
Наутро родители разрешили ему подольше поспать. Когда Сирус наконец помог ему одеться, они взялись за руки и вышли на крышу, где располагался ресторан отеля. Там уже подали завтрак. Мать была в клетчатой рубашке и широких брюках; она перевязала волосы шелковым шарфом. Перед ней стоял стакан арбузного сока. Она смотрела на
