Музей неудач - Трити Умригар
— Пойдем во двор, повяжем кошти у колодца, — прошептала Гульназ. — Потом вернемся.
— Я, кажется, не помню слова молитвы, — признался Реми. С навджота прошло много времени.
— Ничего страшного, — ответила Гульназ. — Я помолюсь, а ты просто повторяй за мной. Но только, пожалуйста, не забывай, что кошти нужно носить всегда. Он направляет тебя по жизни и помогает справиться с проблемами.
Они встали у колодца; Реми повторял за Гульназ, на ходу вспоминая четкий ритм и интонацию короткой молитвы, хотя все слова, конечно же, припомнить не мог. К тому же молитва была на мертвом языке. Ему было неловко, он чувствовал себя лицемером и будто наблюдал за ритуалом со стороны, но в середине молитвы что-то в нем переключилось, и искренность подруги его тронула. Он вдруг вспомнил слова, а руки сами правильно обернули кошти вокруг талии три раза. «Мышечная память», — подумал он.
Гульназ провела его в главное помещение храма, к внутреннему святилищу, куда разрешалось заходить лишь жрецам. Возле большой серебряной чаши стоял облаченный в белое дастур[76] и поддерживал священный огонь, который должен был гореть днем и ночью. Увидев Гульназ, он кивнул и приблизился, неся на длинной серебряной ложке священный пепел. Гульназ взяла щепотку и отдала священнику сандаловые ветки. Тот вернулся к чаше и поджег их подношение.
Гульназ помазала пеплом лоб Реми, а потом свой. Затем они сели на скамью из красного дерева и стали наблюдать за дастуром. Гульназ наклонилась к Реми и указала вправо.
— Вот там я встречала твоего отца. Он никогда не садился. Всегда молился стоя. У него был такой красивый голос, Реми. Он будто пел молитву. Священникам бы у него поучиться.
— Узнаю́ своего папу.
— Он был очень щедрым человеком. Перед уходом всегда давал священникам деньги. Каждый раз. Вот кто так делает, а?
Похоже, у каждого жителя их квартала остались о Сирусе воспоминания. Когда люди о нем говорили, их лица озарялись светом. Неужели только мать его не ценила? В ту ночь в больнице она звала его, но этого было мало. И слишком поздно она спохватилась.
У него вдруг возникла абсурдная мысль: жаль, что нельзя перенестись в прошлое; я бы предупредил его, чтобы не женился на Ширин. С другой супругой он, возможно, был бы счастлив.
Реми встряхнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и откинулся на спинку скамьи, наслаждаясь редкими моментами тишины и одиночества.
— Ты каждый день сюда приходишь? — шепотом спросил он Гульназ.
— Да.
— Я понимаю почему. Тут так спокойно.
— Еще бы, — ответила Гульназ. — Ведь здесь Бог.
Хотел бы Реми разделять ее убеждение; тогда бы и он сидел в этом темном тихом зале и ощущал присутствие Господа. Неверие Реми всегда тяготило Сируса, он считал это своей виной. «Надо было чаще брать тебя в храм огня и настаивать, чтобы ты со мной ходил, — однажды признался он, когда они сидели на кухне у Реми в Колумбусе. — Это я виноват, что отпустил тебя в Америку, не привив стойкую веру».
Реми тогда спросил — а есть ли разница? Он же пытается быть хорошим человеком. «Ты хороший человек, — согласился Сирус. — Но, сынок, вера подобна броне. Она тебя защищает. Мир может быть жестоким. Вера смягчает удары».
«Будь лучше меня», — написал отец в прощальном письме. Реми пока не мог сказать, что выполнил его наказ. «Мне никогда не стать таким же храбрым и великодушным, как отец», — подумал он и вдруг ощутил сильнейшую тоску по Сирусу. Он завидовал Гульназ, которая в последние годы часто встречала отца и слышала его певучий голос, которым он произносил молитвы. Реми охотно отдал бы лет пять своей жизни за пять минут наедине с Сирусом. Он скучал по их богословским спорам. Жалел, что отец так и не сказал ничего, что раз и навсегда помогло бы ему определиться с запутанными чувствами к матери и понять, доверять ли возникшей в их отношениях разрядке.
Реми вспомнил, как в один из приездов родителей в Колумбус он разозлился на мать. Ширин отпустила колкое замечание в адрес Кэти, и Сирус тогда попросил Реми с ним прокатиться. Они сели в машину; Реми вцепился в руль, а отец долго подыскивал нужные слова, встревоженно поглядывая на сына и оценивая, насколько тот рассержен. Наконец он заговорил низким голосом и попросил Реми понять чувства матери. Ширин, сказал он, принадлежит к той несчастной категории женщин, что умеют выражать горе лишь через злость.
— А чего ей горевать-то? — огрызнулся Реми. — Мы выполняем все ее прихоти!
— Скоро нам уезжать, и она это чувствует. Она будет очень по тебе скучать.
— Так почему просто не скажет, что ей грустно?
Сирус покачал головой.
— Она так не умеет. Люди… сложные существа, Реми. И не всегда реагируют, как тебе хочется. Попытайся ее понять.
— Пап, — воскликнул Реми, — вот ты все советуешь, как мне себя с ней вести, но сам-то ее тоже не выносишь! Я видел, как ты на нее срывался.
Сирус обиженно на него посмотрел.
— Ты прав. Я просто хочу, чтобы ты был лучше меня.
— Мне его не хватает, — признался Реми Гульназ. — Три года пролетело, но мне все еще его не хватает.
— Боль не проходит, — заметила Гульназ. — И никогда не пройдет. После ухода матери тоже будет больно. Сердце не заживет. Но знаешь что, Реми, ты ведь всегда можешь поговорить со своим папой. Если не молишься Богу, то с отцом поговори. Он тебе поможет.
— Гулу, спасибо, что привела меня сюда. Здесь и правда становится легче. Настоящее убежище.
— Пожалуйста, — Гульназ улыбнулась. — Знаешь, что́ твой папа однажды мне сказал? Я навсегда запомнила. Веру, как мышцу, нужно тренировать ежедневно.
— Это папа сказал?
— Да. Мудрые слова.
— Наверно.
Гульназ рассмеялась и хлопнула Реми по спине.
— Наверно, — передразнила она и, посерьезнев, добавила: — Попробуй ходить в храм каждый день, пока ты здесь. Вот увидишь, с каждым разом будет все легче и легче. А сейчас дай мне помолиться в тишине.
Когда они уходили, Реми оглянулся и представил Сируса у священного огня. Он стоял там, закрыв глаза и сложив руки на груди, такой сильный и красивый, и на его лице читалась сосредоточенность. «О чем он молился? — спросил себя Реми. — О гармонии в браке? Здоровье?» Ответ был ему известен: все молитвы Сируса были
