Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
О, гениальная идея: уходя, надо будет прихватить с собой кого-нибудь еще (желательно такого же преданного и надежного). Может быть, с помощью обдуманного двойного преступления я хотя бы добьюсь исключения для себя.
А может, моего личного недовольства будет недостаточно для каких-либо сдвигов, что вполне соответствует основным положениям доктрины; в равной мере личные качества и недостатки старика ни в коей мере не оспаривают его права оставаться стариком. Ногти и шея у него грязные, как и всё остальное. Из ушей и ноздрей торчат волоски. Галстук заляпан яичницей. Ширинка нараспашку. Когда я наклоняюсь над ним, чтобы показать кусок рукописи, который перевожу, в нос шибает кислятиной. На стенах квартиры развешаны картины, но лучше на них не смотреть – полная безвкусица и уродство. Меня бесит то, как он изводит жену. Но какое кому дело до моей щепетильности?
Его высокий статус, ценности, которые он олицетворяет, не имеют ничего общего с огромной родинкой на подбородке.
В последний раз я навещал Организатора в среду вечером. Ли перед этим провела регулярный медицинский осмотр, который делает раз в два месяца, и сказала, что с сердцем у старика всё наладилось. Он и впрямь кажется крепче, чем был в начале месяца, но с его хрупким здоровьем никогда не знаешь, что будет завтра. Когда я пришел, он начал жаловаться на поясницу. Я выразил сочувствие. Он повеселел и посреди рассказа о том, какой Ли замечательный врач, вызвал жену и попросил принести два стакана чая с виски. Я обалдел – не оттого, что никогда не видел, как Организатор пьет, но оттого что Организация, и это общеизвестно, настаивает на трезвом образе жизни. Скажу Ли, пусть с ним потолкует.
Моя мать выпить не прочь, хотя алкоголичкой ее не назовешь. Именно поэтому я не ожидал, что она захочет вступить в Организацию. (Ей был сорок один год, когда она примкнула к движению.) Если она пьет сейчас – а я предполагаю, что ничего не изменилось, – то тайком. Наверное, стыдится. Несчастная женщина, ей не позавидуешь. С годами она сильнее чувствует свою вину!
Забирая стакан из рук Организатора, я снова ощутил кислый запах у него изо рта. Мы продолжили разговор. Старик был в приподнятом настроении.
Я кружил вокруг да около любимой темы. Не выдавая, насколько серьезны мои предубеждения и недовольство, я хотел получить от Организатора разъяснение и оправдание смысла нашей деятельности. И вдруг смутился, что подвергаю сомнению дело, которому этот хрупкий почтенный старец посвятил жизнь, дело, за которое (еще до его переезда в эту страну) казнили всех его родных.
В соседней квартире снова стучат.
* * *
Вместо разговора об организации я небрежно поведал о своем беспокойстве. Старик уловил в моих вопросах скрытый смысл и настаивал на том, что личные терзания необходимо отбросить.
– Сейчас это неуместно, – сказал он.
С его точки зрения, он прав. Мои проблемы действительно ничтожны, по сравнению со страданиями, о которых знает Организация, со страданиями человечества, самой истории. В них, в конце концов, наша тайна. Благодаря им мы так важно шествуем по миру. Для этого у нас есть легендарное чувство юмора, наше язвительное веселье. Нам ли не знать о страданиях.
– Сохрани тайну! – крикнул он мне вслед, когда я вскочил и ринулся к двери.
Спьяну, что ли? Ему нельзя пить, у него больное сердце. Надо сказать Ли.
Тайну! Какую тайну? Что каждый человек страдает? Так это всем давно известно. А если есть такие, которые не страдают, благословенно будь их невежество. И будь проклято знание, которое передает мне боль многих людей, живых и мертвых, – от тех, кого я лично не знал, до грязного старика, к которому так неприятно прикасаться. Будь прокляты воспоминания о веках чужих страданий (хотя с моим темпераментом я склонен их признать). Будь прокляты тысячелетия одиночества и жалоб. Будь прокляты бумажные цепи, которые меня сковывают.
«Кто много читает, тот много знает». Где же Ли?
* * *
Начну сначала. Я пока не знаю, как выйти из Организации, зато понимаю, что помогло бы мне найти верный путь. Мне нужен человек, с которым можно поделиться проблемами, человек, который испытывает похожее мятежное недовольство. Чужому, не члену Организации, доверяться нет смысла. (С Ники ведь ничего не получилось.) И не потому что чужаки недостаточно умны или добры, чтобы помочь. Вообще я бы с удовольствием доверился не участнику; я не разделяю мнения, что друзей следует искать только среди собратьев, считая, что они заведомо умнее, добродетельнее и проницательнее остальных. К несчастью, я с этим не согласен. У меня другая причина: преданность Организации. Как бы я ни уважал ум и человечность многих людей, не состоящих в ней, меня не тянет им доверяться. Услышав поддержку своих критических замечаний от иноверца, я бы, вероятно, встал на защиту движения. И хотя я очень хочу выйти из Организации, я по-прежнему глубоко ей предан.
Если завтра начнется новое преследование и членов Организации вызовут из их скромных квартир, офисов, библиотек и прикажут явиться в полицейский участок, а оттуда отправят в тюрьму и казнят, я без малейших сомнений, где бы ни находился, как бы ни был недоволен нашими обрядами, даже совсем больной, поспешно оденусь, спущусь на лифте и пройду по улице, один, без конвоя, но торопливо, будто меня подгоняют прикладом винтовки, явлюсь в полицейский участок, допишу в конце списка свое имя и с гордостью разделю участь собратьев.
Я не хвастаюсь. Конечно, мое поведение предсказуемо. Ведь именно этому и учит Организация: не только как жить (отдельно от других), но и как за нее умереть. Наберусь ли я когда-нибудь мужества для предательства? Придется забыть о своей исключительности и обходиться без нее.
Именно поэтому мне хочется излить душу собрату, который также предан Организации и гордится ей, хотя это противоречит здравому смыслу. Убедить меня сможет только тот, кто сам разделяет мое разочарование. Любая критика от посторонних отвергается как жестокий предрассудок.
В дверях кабинета стоит дочь и жует черешок сельдерея. Она пришла узнать, когда вернется Ли.
Со стороны критиковать Организацию очень легко. Нападают на нас всегда: за упрямство, тщеславие, снобизм. Я вздрагиваю, понимая, что сам повторяю эти осуждения. Когда такое говорю я, как участник движения, это совсем другое дело. В конце концов, меня соблазнили идеалами Организации, воспитали ее дисциплиной. Для меня критиковать движение отнюдь не просто, а чужим это ничего не стоит. Но правда ли это? Чего я добьюсь? Ну обзовут «проклятым лицемером»? Но я еще и пальцем не пошевелил, нужно хотя бы
