Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

вклад в содержание центрального архива. Издавна ходят слухи о существовании совершенно секретных отделений, таких как секта на юге Индии, которая составила свою антологию цитат и комментариев. Кроме академии для обучения передовых участников единственное учреждение в каждом населенном пункте – суд из десяти старших членов Организации. Он собирается всякий раз, когда возникает угроза преследования движения, и разрабатывает план защиты жизни и имущества участников. Решения суда не требуют единогласного голосования. В обществе никогда не бывает единодушия.

Суд также рассматривает заявления кандидатов и контролирует учебу новых членов. В суде местного филиала сторонники и противники старика часто проводят уроки по нашей истории и доктрине. (Сам он сейчас из-за болезни привязан к дому и пишет очередную книгу.) После лекции тема обсуждается. Движение традиционно придает большое значение свободным дискуссиям. Однако их участники весьма миролюбивы. Во всяком случае, до кулаков дело никогда не доходит. Наших медом не корми – дай поговорить, мы упиваемся речами. Еженедельные сходки по расписанию должны заканчиваться в полночь, но частенько затягиваются до трех ночи. А самые словоохотливые продолжают обсуждение на улице до рассвета.

Неужели этими дебатами мы себя увековечим? За двенадцать лет в Организации я не припомню, чтобы на этих собраниях решили хоть какой-нибудь вопрос. Слова для нас – самоцель. Мы тратим уйму времени на болтовню.

Возможно, поэтому физически многие члены выглядят недоразвитыми. Живущие в северных странах необычайно чувствительны к холодам и слишком кутаются по сравнению с остальными. Когда рано утром на пустых улицах из люков поднимается пар, я смотрю на сотоварищей, толпящихся перед домом собраний и обсуждающих какой-либо важный вопрос, и мысленно представляю их в свитерах с высоким воротом и длинных пальто – какое бы ни было за окном время года.

Возможно, я преувеличиваю.

В тропической стране, куда я мечтаю переехать с Ли, мы бы постоянно жаловались на жару. Наша дочь знала бы всё о пираньях. Плавала бы голышом с деревенскими детьми в местной речушке и спала под москитной сеткой. Я бы печатал, обливаясь потом, а случись что с пишущей машинкой, чинить ее было бы некому.

Ли ходила бы в деревню, раздавала таблетки хинина, лечила детей и больные ноги водоносов. Раз в месяц я бы отправлялся на плоту по реке до ближайшей почты, чтобы отослать свои переводы, забрать небольшой гонорар за предыдущую книгу или получить новую рукопись на языке, который учил в колледже, но с которого никогда раньше не переводил.

Недавно мне вздумалось закаляться. Вот только что открыл окно. На столе шелестят бумаги. Что это за звук, пожарная машина? На лестничной площадке шумно резвится стадо слонов… Детей.

В тропическую страну, куда мы с Ли могли бы уехать, почта идет три месяца и работает с перебоями. Если в столице правые произведут государственный переворот и мы с Ли об этом услышим, то даже не возмутимся. Нас это не касается. Мы иностранцы.

Однако работать в той отдаленной зеленой деревеньке придется гораздо больше, чем здесь, чтобы скорее адаптироваться. (Мне придется переводить больше книг. Ли – принимать больше младенцев, утешать больше умирающих.) Вдали от собратьев, от «семейной» поддержки у нас часто портится настроение. Даже по-детски радуясь природе, мы начинаем терзаться. Это не наше дело.

Ни малейшего возмущения? Но знаем ли мы, какой ужас там творится на самом деле? Дойдет ли до нас, до наших смоковниц, весть о том, что десять дней назад десять тысяч профсоюзных лидеров, журналистов, студентов и других сторонников прежнего правительства согнали на современный футбольный стадион и держали там без пищи? Шестьсот из них пытали, искалечили, потом вывезли в муниципальный парк и расстреляли у бетонной стены.

Мне понятно, почему члены Организации живут в городах. Там мы можем принести больше пользы. В городах происходят основные события, где, по нашему мнению, без нас не обойтись. В городах рождается искусство и сосредоточена власть. В городах принимаются решения, которые, хорошо ли, плохо ли, влияют на всех. Сельская местность кажется нам красивой, но, в сущности, пустой. Там можно тренировать физическую, но не моральную силу. Деревня не предназначена для развития нравственных качеств. Сельская местность безнравственна. Город либо обладает нравственностью, либо нет.

Часть рукописи Организатора сдуло на пол. Я закрываю окно.

Нужно ли еще говорить о морали? Прошлым летом я чуть не променял Ли на другую. Иногда, сказав, что встречаюсь с редактором или беседую со стариком, на самом деле я отправлялся в центр города, в мастерскую художницы. В постели с Ники я страдал от чувства вины. Единобрачие членами Организации соблюдается строже, чем посторонними. Мы славимся душевными и прочными семейными узами. Переводчик вознамерился поговорить о сексе. Вместо рассуждений о морали я бы поговорил о сексе. Но тут возникает одно препятствие, которое я придумал себе сам. Я рассказывал вам, что женат. Упомянул о супружеской измене. Но мне не хочется смаковать подробности. Боюсь, от вас ускользнет типичность проблемы. Вот почему ранее я хотел скрыть, мужчина я или женщина. Но теперь передумал, ведь в любом случае это только отвлечет от того, чтó я пытаюсь объяснить.

■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■, ■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■, ■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■: ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■. ■■■■ ■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ «■■■■■■■ ■■■■■■», ■ ■■■, ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■ ■■!

■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■. ■■■■■■■, ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■ ■. ■.; ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■. ■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■! ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■. ■ ■■ ■ ■■■■ – ■■■■■■■. Ники, вероятно, блондинка, жует жвачку и носит бюстгальтер большего размера, чем Ли. Ники читает рок-журналы и курит травку. Ли носит очки. Но всё это необязательно должно быть так. Я мог бы быть женщиной, похожей на подростка, лет тридцати пяти, с длинными прямыми волосами, маленькой грудью, светлокожей, с обкусанными ногтями, женщиной, которая носит джинсы и рубашки, застегнутые на все пуговицы. Если я женщина, Ли может быть моим измотанным работой, хорошо воспитанным, подобострастным мужем, а Ники – нищим, забрызганным краской, любящим пиво грубияном любовником. В любом варианте, как вы понимаете, секс с Ники ярче, чем с Ли. К сожалению, вынужден с вами согласиться.

Как переводчик, я понимаю, что это, пожалуй, единственный язык в мире, который позволяет мне оставить вопрос открытым. (Кроме того, не употребляя предательских «его» и «ее», это будет нетрудно.) В других языках, насколько