Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Хотя это не единственное различие между упомянутым языком и другими. Только представьте, сколько вариантов перевода существует у следующих слов: «пария», «натиск», «врожденный», «мятежный», «страх».
Мне совсем неохота писать о себе из опасения, что излишние подробности помешают вам серьезно отнестись к моей проблеме. Но я могу описать вам Ники и таким образом, через перестановку ролей, опишу себя. У Ники много качеств, каких мне явно недостает: например, она никогда не осуждает других. Ее ничто не возмущает.
Как-то в постели этим удушливым летом я попытался вызвать у Ники сочувствие к моему желанию выйти из Организации. И в ответ получил только улыбку, правда не ехидную. (Не ответ постороннего, который рад услышать о нас любую гадость.)
Вообще-то, в детстве я хотел стать святым. Полностью сознавая, насколько это нелепо. Отчаянные мечтатели часто желают стать ангелами или святыми. К сожалению, ангелы – не святые. И святые – не ангелы. Ники (к счастью?) была ангелом.
Однажды Ники объяснила мне, как прожить день, никого и ничего не осуждая. Искусство состоит в том, чтобы не пропустить ни минуты между событиями и своими действиями. Осуждение, по мнению Ники, – крик беспомощности. Если человек не может изменить ситуацию, что ему остается, кроме осуждения? А почему бы не подумать, прежде чем что-либо предпринять? Разве в наших поступках нет хотя бы скрытого осуждения?
– Нет, – ответила Ники.
По словам Ники, в действиях содержится не больше осуждения, чем беспомощности в силе.
Что касается осуждения самого себя – моего любимого занятия, – можете представить, что об этом думает Ники.
■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■, ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■ ■. ■., ■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■. (■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■. ■■■■■. ■ ■■■■■ ■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■.) Мне всё хотелось, чтобы Ники что-то добавила.
– Чего еще ты хочешь? – спросила Ники.
– Вот это лицо, – ответил я. – Я не такой спокойный, каким ты меня нарисовала.
– Хочешь, чтобы я отобразила сомнение? Горе?
Как только Ники отошла от полотна к холодильнику за пивом, я покачал головой.
– Мне хочется, чтобы ты показала переломный момент, когда человек меняется, но чтобы портрет не потерял линейности и метафоричности, чтобы краски не растекались, не размазывались, не расплывались.
– Ты не можешь стать совершенно другим. Только более или менее таким, какой ты есть. Выше головы не прыгнешь.
– Могу, могу, Ники, – пробормотал я. – Именно это я должен сделать.
Ники, разумеется, оказалась права, но это не удержало меня от возвращения к Ли. И не вина привела меня назад, а необычная тоска по дому, тоска по разговорам. С Ники я мог поговорить кратко и емко, но полнокровный словесный союз, который сложился у нас с Ли, в конце концов перевесил. Вернувшись к Ли, я вновь окунулся в душевную атмосферу бесед, без которых вряд ли смогу обойтись.
Неважно, каким плотским наслаждениям я предавался с Ники. В конечном счете в жизни членов Организации главное – слово. Разговоры затягивают так же, как спиртное (его участники движения, как правило, избегают) и работа, к которой они особенно привязаны.
Перечитывая всё, что написал, понимаю, насколько мы любим поболтать. Но другого пути не вижу. Если я буду молчать, может, смогу прыгнуть выше головы. Может, даже научусь летать. Но молча я не смогу рассуждать. А не рассуждая, как я найду выход? Если не говорить, как тогда жаловаться, обвинять, делать выводы? Для всего этого нужны слова.
* * *
Подведем итог. «Я обвиняю Организацию в том, что она лишила меня невинности. В том, что усложнила мои планы.
(Не спорю: она развила мое мышление, научила смотреть на мир честно и без ложных ожиданий. Но что хорошего в правде, если она заставляет презирать других людей? Презирая других, презираешь только себя.)
Я обвиняю Организацию в том, что она выделяет меня из общей массы. Внушает мне ложную гордость.
(Не спорю: во всём этом присутствует альтруизм. Честолюбив я не ради себя, но ради славы Организации, ради того чтобы сделать ей честь. Но какой толк от альтруизма, если тщеславие бьет через край?)
Я обвиняю Организацию в том, что она выжимает из меня все соки. В том, что учит бояться иноверцев. Обвиняю в том, что она лишает меня глупости. В том, что я становлюсь чванливым, неповоротливым, желчным…»
Вы на моей стороне? Я вас удивил? Где, где вздохи восхищения? Где аплодисменты?
Я бы сорвал их, выступив с такой речью на наших еженедельных собраниях. Но ничего криминального я не совершил – разве что не смотрю на выступающих собратьев. На сходках я в основном отсиживаюсь молча, а если говорю, то с непривычной горячностью.
Раньше я был искусным оратором и благодаря этому таланту занял скромный пост в иерархии Организации. Однако сейчас, когда я выступаю, у меня пылает лицо и горят даже глазные яблоки. Я запинаюсь, размахиваю руками, где не надо, говорю нудно и получаю вежливые укоры старика.
В такой внутренней сумятице я выражаю отношение к самой безупречной вере. Я сгораю со стыда, потому что обманываю собратьев, предаю их доверие. Чем излагать с прежней уверенностью Восемь уроков и другие догмы, мне бы набраться смелости и откровенно очистить душу от сомнений. «Взгляните на меня! – мучительно хочется сказать. – Я вас больше недостоин. Всё, что я говорю, – ложь. Не слушайте меня. Я сам не верю своим словам. Я вас заражу, и вы тоже начнете сомневаться. Научите меня. Понизьте в звании. Исключите».
Конечно, я ничего такого не говорил. Я боюсь насмешек, какими меня встретят, презрительных улыбок или снисходительного сочувствия к моему временному затмению.
А может, боюсь, что меня поймают на слове и исключат, и я буду страдать от изгнания. Привыкший к битвам, фанатичным дискуссиям, я окажусь в пустоте. Меня исключат из списков организации. Я больше не буду получать ежемесячные публикации и внутренние циркуляры. Вечером никто не сообщит по телефону о срочном заседании. Для меня их вообще не будет. Я останусь в одиночестве.
Мне не хочется, чтобы подобное решение вынесли из-за моего необратимого порыва, о котором я, несомненно, пожалею. Показная бравада, театральный жест обернутся против меня. Я хочу покинуть Организацию по своей воле. Хотя и не ожидаю, не надеюсь, что меня будут уговаривать остаться (кого я сейчас обманываю?), мне бы хотелось, чтобы мой уход невольно произвел впечатление на собратьев.
Ну, хватит болтологии. Только правильные шаги приведут к
