Сын часовщика - Марко Бальцано

– Я подожду, пока найдете другого, и тогда уйду. Не хочу создавать вам проблем.

Он кивнул и сделал жест, означавший, что мне самому стоит найти замену. Мне повезло: через неделю появился здоровенный парень, который уже умел делать все.

Я бежал домой, будто это был последний день школы. Я больше не хотел жить в изгнании. Мой отец колебался, говорил, что еще опасно, но и ему эта жизнь была в тягость. Меня устраивало быть одному, но одному – в Триесте.

Я проводил дни на Педоцине и ездил до Мирамаре на скрипящем велосипеде, который купил себе. Съедал бутерброд на лужайке или заходил в какую-нибудь загородную таверну, где никто не знал, кто я. Иногда Нанни набирался смелости и выходил со мной. Мы доезжали на трамвае до старого погребка под навесом из ветвей, выпивали там бокал террано, сидя за грубым деревянным столом, на котором мне хотелось вырезать ножом свое настоящее имя. Или же я сидел с ним в пустой мастерской, которую он мечтал заполнить деревянными часами, хотя дрожь в руках уже не оставляла его.

В дни меланхолии я бродил вдоль железнодорожных путей и вспоминал, как когда-то шел по каменистому склону, собирая маки для Джильолы. Смотрел на дома с развешанным на солнце бельем, которое кувыркалось на веревках после проносящегося поезда, а бешеные циннии и васильки, казалось, готовы были оторваться от земли и умчаться вслед за локомотивом. Вместе с белыми клубами пыли взлетали бабочки, кружась в воздухе. Я шел, наблюдая, как велика моя тень. Вспоминал людей, встреченных на войне, и фантазировал об их нынешней жизни. Никогда не думал о тех, чьи имена я выдал, но всегда – о пленных Боровницы. Порой я шел прямо по рельсам и так глубоко погружался в воспоминания, что приходил в себя лишь тогда, когда поезд гудел у меня за спиной. Тогда я отпрыгивал в сторону и снова сворачивал к огородам.

Чтобы попасть в истрийские деревни, я переходил границу из зоны А в зону Б. Венецию-Джулию поделили между союзниками и югославами. Я показывал поддельные документы то английскому солдату, то пограничнику, который, несмотря на подозрительный взгляд и собаку на поводке, пропускал меня, даже их не читая. Никому не хотелось проблем. Я вглядывался в черты словенцев, неотличимые от моих, и думал о том, что когда-нибудь в этих казармах не будет таможенников, а будут трактиры, где подают ньокки с грибами и можно без опаски разговаривать с посетителями за другими столами. Не станет ни зоны А, ни зоны Б, а крапива спрячет пограничные столбы и камни. Природа, твердил я себе, укроет землю, еще темную от крови, трава прорастет там, где когда-то стояли дома, и наконец оставит в покое мертвых и все ошибки, которые и я совершал годами.

Одиннадцать

Сегодня утром я оделся нарядно – в старый костюм, вытащенный с самого дна шкафа. Баркола все еще пустынна. Расстилаю полотенце и раздеваюсь.

Аккуратно складываю одежду, засовываю носки в ботинки, очки – в шляпу. Смотрю на свое исхудавшее тело, на ребра, которые можно пересчитать. Провожу рукой по бритой голове. Июльское море спокойно, полно солнечных бликов, со дна поднимается привычный запах водорослей. Чайки качаются на ветру. Даже если дыхание быстро сбивается, я стараюсь оставаться в воде. Порой мне страшно плыть там, где не чувствую дна. Я слаб и старею.

Ложусь на полотенце, лежу на воздухе, сохну. Закрываю глаза и слушаю невнятный шум города, смешивающийся с мягким плеском прибоя. Днем хочу выйти прогуляться с отцом, а вечером помогу ему собрать часы, которые он задумал. Небольшую деревянную башню высотой в руку. Чувствую ветер на груди. Туча закрывает солнце, и более прохладное дуновение напоминает мне о боре, о том времени, когда мы с Эрнесто, еще мальчишками, выходили на улицу: на спор стоять против ветра, не сдвигая ног с одного места.

Одеваюсь. Надеваю очки и шляпу, возвращаюсь на площадь. Еще нет и десяти. Захожу в неприметный бар позавтракать.

– Малыш.

Я резко оборачиваюсь. Оставляю кофе на стойке и ищу выход. Слишком поздно: ствол пистолета упирается мне в спину и толкает к двери.

– Прямо смотри, – угрожают мне, когда я пытаюсь повернуться к морю.

У тротуара припаркована «Миллеченто». Водитель заводит мотор, едва замечая нас в зеркале. Мне проволокой связывают запястья. За городом мне завязывают глаза.

Я думаю о том, как появился на свет. Из мирного чрева матери – в эту тьму, из которой я уже не вернусь назад.

Чья-то рука наконец развязывает повязку, мокрую от пота. Глаза режут косые лучи. Солнце садится в последний раз. Небо красное, как в те многочисленные вечера, когда я видел его окрашенным в багрянец среди гор Кадоре. Я узнаю смуглое лицо этого человека. Его голос мне уже знаком.

– Трус, – говорит он с презрением, стоя в шаге от меня.

Я пытаюсь плюнуть в него, но во рту пересохло. Слюна стекает по подбородку. Его тело заслоняет фигуры двух других, готовых стрелять. Проволокой он еще туже стягивает мне запястья за спиной. Я падаю вперед. Он резко поднимает меня, как делали словенцы во время этапа. Проволока быстро впивается в кожу, ставшую тонкой, как бумага.

«Если ты убьешь меня, то и ты не заслужишь милости. Ты будешь всего лишь очередной жертвой, превратившейся в палача. Убийцей вроде меня».

Я хотел повторить ему это сто раз – этому лицу, которое я уже видел где-то, когда-то.

«Месть – гнусна и обманчива, даже если мстишь подлецу. Это просто насилие без справедливости. Поверь, там, где пролилась кровь, не будет ничего, кроме крови».

Он толкает меня к обрыву. Встает рядом с товарищами и поднимает винтовку. Потом вдруг опускает ее, будто она стала слишком тяжелой. Будто он действительно услышал слова, которые так и не сорвались с моих губ. Идет и садится под дерево – наблюдать за казнью. Мой час настал вместе с вечером. Теперь я понял, кто ты. Уходи, друг мой, беги! Дай мне умереть, но не стреляй сам!

Нажимают на курок. Мое легкое тело падает назад. Я отскакиваю от стен и скал, пока не ударяюсь о ложе из земли и костей, человеческих обломков. Кровь стекает по лицу, но я дышу. Зрение затуманивается, дыхание прерывается, руки дрожат – но я дышу.

Я закидываю изломанную шею назад, ловя молочно-бледный свет луны – как прощение, которого я не попросил. Голова падает на плечо. Боковым зрением я вижу ее лицо. Белые зубы в