Лето лучше по-любому - Мурат Тюлеев
— Чего-чего?
— Имидж. Это типа образ, амплуа.
— А вот оно что! И какое у тебя амплуа?
— Я инженю.
— Инженю, ха! Это кто, дочь инженера?
— Это такая наивная девушка, которая ни разу не целовалась. Она верит каждому мужчине, а потом обманывается. И все-таки она не теряет веры в любовь.
Аля внимательно посмотрела на новую соседку. Вроде серьезно говорит, не гонит.
— Так вот, Алина. Я хочу, чтобы ты помогла мне избавиться от этого образа. Не смотри на меня так. Ты всего лишь поможешь мне понять, что такое свободная, раскрепощенная манера поведения.
— Че, и до тебя доползли слухи?
— Я просто знаю, что после поездки на границу области вы с Лидкой и Владом пошли пить вино. Мне об этом сама Лида рассказала, она же здесь раньше жила. Так вот, я очень пожалела, что не пошла с вами. Ведь я давно мечтаю испортиться. Я и в лагерь для этого поехала.
— Не тот лагерь ты выбрала, подруга!
— Помоги мне, — вдруг взмолилась и сделала брови как у Пьеро, Валя. — До конца сезона осталось девять дней, а я так и не узнаю, какого вкуса вино, сигареты и губы мальчика. А я в благодарность буду твоей подругой. И если на тебя наедут Лидка и те двое, я могу впрячься за тебя и показать, что тоже не лыком шита.
— Да ну?
— Ты не смотри, что я такая дохлая на вид.
— Ну, ладно, — закончив менять постельное белье на кровати, сонно протянула Аля. — Утро вечера мудренее. Завтра обсудим. Сядем рядом на ШКА и все это дело перетрем. Договорились?
Валя радостно кивнула. Алина залезла под одеяло и тут же уснула.
Глава 12. Инженю
В последнее время не только в лагере, но и в школе комсомольского актива чувствовался легкий запах морального разложения. Перед началом занятий кандидаты в комсомол разглядывали заграничные музыкальные журналы, обменивались постерами и пластинками, но появление на горизонте Наили Флюсовны разом прекращало весь этот идолопоклоннический базар. Впрочем, замначлаг возникала в ШКА все реже, и вскоре вся власть над умами отошла к более лояльному Виталику, который, как известно, сам в юности приторговывал календарями и дисками.
Так как идейных комсомольских песен было не очень много, комиссар решил разбавить репертуар дворовой песней о кузнечике с коленками назад.
— Ребята, переверните свои песенники или пропустите несколько страниц. Я вам сейчас продиктую замечательные слова, а потом мы все вместе это споем, немного разбавим атмосферу. Итак, первый куплет. «На солнечной поляночке, не зная, чему рад, сидел кузнечик маленький коленками назад…»
Детвора загалдела и возбудилась. Такого еще не бывало, чтобы комиссар диктовал какие-то крамольные уличные песни. На ШКА следовало петь только про Ассоль и «изгиб гитары». Говорили, что эти песни специально залитованы для исполнения в детских учебных заведениях.
— «Он радовался солнышку, что зреет виноград, что он такой зелененький коленками назад», — продолжал Виталий. В зале появился Тимур с гитарой и принялся бренчать блатными аккордами.
— Коле-е-енками наза-а-ад! — подпевали те, кто раньше знал эту вещь.
Валя Шкаликова, как и договаривались, села рядом с Алей.
— А у меня эти слова есть в отдельном песеннике, потом дам переписать, — махнула рукой инженю. — Ты мне лучше скажи, ты ведь опытная… Целоваться не противно?
— Да нет, очень даже приятно, — пожала плечами Алина, наблюдая за Тимуром. Она не знала, что худрук умеет играть на гитаре. — Правда, я только один раз целовалась, точнее два. С Владом.
— Везет тебе! — вздохнула Валентина. — Как ты думаешь, с каким мальчиком я буду хорошо смотреться рядом?
— Смотреться? А тебе важно смотреться? Брось ты эту ерунду. Главное — чтобы человек нравился. Смотреться она собралась!
— Прости, я наверно не так выразилась, — пошла на попятный Шкаликова. — В общем, посоветуй мне такого пацана, чтобы я хотя бы до конца смены с ним поцеловалась. Мне так стыдно уезжать домой нецелованной. Меня все время девчонки, перед тем как гадать, заставляют на колоде карт сидеть. Единственную в классе, будто я какая-то чумная!
— Ну, вот посмотри хотя бы на Виталика! — рассмеялась Аля.
— Да ты что! Он слишком взрослый! Ты еще скажи, на Тимура Петровича!
— Нет, на Тимура Петровича не надо, — посерьезнела Алина. — Ну, тогда взять хотя бы Глеба Никифорова. Как тебе?
— Фу-у-у! — замахала руками инженю.
— Ты уже почти две недели здесь, Валька. Неужели никого не видела?
— Видела! Тут есть мальчик, который собирает кубик Рубика!
— Блин, да это же Костик! Ему всего тринадцать!
— А он сказал, что ему шестнадцать…
— Брехло!
— Да ну и что, что тринадцать! — вдруг выпятила губки новая подружка. — Какая разница! Главное, что мужского пола!
— А помнишь, Наиля Флюсовна привозила внука в коляске? — улыбнулась Аля. — Он тоже был мужского пола.
— Как-то подозрительно ты меня от Костика отговариваешь, — прищурилась Валя. — Ну-ка, колись, он тебе нравится?
— Мне нравится другой, — сердце Алины так и рвалось признаться. Хоть кому-то ведь надо исповедоваться! — Намного старше.
— Виталик?
Аля призадумалась. Скажешь, что нет, остаются только Тимур и Бойкот. Бойченко отпадает, значит, Тимур Петрович.
— Только ты никому, — предупредила она Валю. Та равнодушно пожала плечами, мол, твое дело, и переключилась на общее пение. В зале уже по третьему разу гоняли «Кузнечика», так всем понравилась эта дурацкая песня. Худрук то и дело потирал уставшие от гитарных струн руки, временами барабанил по корпусу инструмента или по собственным бедрам. Алина невольно залюбовалась: Брови выглядел сегодня каким-то похудевшим, стройным, как семнадцатилетний парень. Может, это новенькие «техасы» делали его стройнее, а может батник с погончиками на маленьких прозрачных пуговках. Аля опомнилась только тогда, когда в зал ворвалась Наиля:
— Что это вы тут распеваете, Виталий Юрьевич? Лебедин, Исаев!
Замначлаг вырвала тетрадку у Глеба и прочитала вслух последний куплет:
— «И за свое пристрастие к той, чей так нежен взгляд… Был исключен из партии коленками назад…». Это что еще за саботаж?! Что за подрывная деятельность?
Виталик, сидевший до этого на краю сцены, вытянулся стрункой. Его лицо побледнело. Он попытался оправдаться:
— Но помните, Наиля Флюсовна, в прошлом сезоне…
— Замолчи! — оскалилась женщина. — Песня сама по себе гнусная, мещанская! Это тюремный фольклор! А тут еще кто-то понапридумывал антисоветчину сюда вставить! И вы это распространяете среди завтрашних комсомольцев! Какой будет завтра комсомол, если каждый второй будет отправлен вот этими семенами капиталистического сорго?! Пока наши товарищи на Кубе…
И тут, как любил повторять Алькин отец, «Остапа понесло». Эту цитату из Ильфа и Петрова вообще-то папа применял исключительно к маме, когда та начинала ныть о неустроенности быта.
