Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Понятно, что я могу заставить его замолчать, вынудить рассмотреть мою точку зрения.
Предположим, я всё-таки его уговорю или демонстративно выйду из кабинета, оставив его кашлять, шипеть от ярости… это лишь начало моих мытарств. Даже заручившись его согласием, мне придется встретиться лицом к лицу с собратьями.
Для меня страшнее не слова их, а взгляды. Мне ли не знать (я и сам недалеко от них ушел): когда они имеют дело с отступниками, на их лицах поочередно появляются негодование, зависть, презрение, скорбь, безразличие. И никакие заслуги не оградят меня от их упреков. Как же им не возмутиться, если я их брошу? Почему я имею право вырваться на свободу, а они нет?
У меня есть идея получше… впрочем, она не меняется. Уеду за границу. Ли, только что получившая повышение, уезжать не захочет, особенно сейчас, в разгар войны. Я буду настаивать. Дуться. Ныть. Я ей объясню. К счастью, совсем недавно мы оба обновили паспорта, наши скромные сбережения можно забрать из банка в любое буднее утро, а переводчик (я хорошо знаю языки) и врач без работы нигде не останутся. Но если я уйду (это следующая мысль), как я с ними встречусь там? Сейчас я имею в виду не местных собратьев – здесь нас довольно много, а вот в тропиках, куда, по моему мнению, нужно эмигрировать Ли, мне и дочери, наших мало, и у них нет лидера, одни мертвецы; с ними я встречусь, когда умру и отправлюсь туда, куда мы попадаем после смерти.
(Не улыбайтесь, я на самом деле верю в жизнь после смерти, что-то там есть.) Они окружат меня, когда я робко появлюсь, выкупанный и красиво одетый к похоронам, с легкими, не отравленными газом, не меченный ни пулей, ни кнутом, ни огнем. И они пройдут передо мной с непримиримыми лицами и покалеченными телами. Мученичество – тяжелое наследие, от которого не отказаться. «Сестры и братья!» – закричу я, падая на колени и простирая руки, моля их о прощении, объясняя, что я отказался не от их жертвы. Но они меня не простят. Скажут: «Как ты мог? Когда мы стояли насмерть, как ты посмел нас бросить?»
Ты нетерпеливо их прервешь. Значит, тебя держит страх. Ты боишься их споров, презрения, упреков, страсти. Боишься их резкого осуждения, слезящихся нерешительных глаз Организатора, которые то с трудом сосредоточиваются, то теряют ориентир и снова проясняются, прижимая лезвие вины к твоему горлу. Ну признайся, что струсил, и останься. Продолжай служить достойным винтиком Организации, рабом серьезности, добродетельным учеником, глупцом, исполняющим свой долг. Неужели ты не заметил, что свобода дается не каждому?
Главное – не терять терпения. Ах, если б я просто струсил! Но всё гораздо хуже. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»[60]. («Вот уж не упустит случая щегольнуть ученостью!» – ворчит старик).
Что касается живых соратников… чего их бояться? У них так мало власти в том смысле, в каком ее обычно понимают. Те, кто не входят в Организацию, считают, что у нас в руках ощутимая власть. Они убеждены, что с каждым днем мы становимся сильнее. Однако все, кто состоят в Организации, знают, насколько мы слабы. Никто не нанесет вреда моему здоровью или карьере. Такое возмездие либо противоречит принципам сотоварищей, либо выходит за рамки их возможностей. Из употребления вышло даже унизительное изгнание, которое раньше применяли к беглецам. Если будут угрожать или преследовать, что маловероятно, вне организации всегда найдутся люди, которые меня защитят. Нужно только осторожно, тихонько ускользнуть. Ведь едва ли кто заметит, что меня нет (кроме Организатора, которому придется искать для своих книг нового переводчика), если я не учиню публичного скандала: не забросаю прессу обличительными письмами о нашей Организации, не раскрою тайн в телешоу или цикле лекций в колледже. И не только страх удерживает меня от бегства.
Дело в том, что я действительно разделяю их убеждения. Моя преданность Организации возрождается, словно птица Феникс, каждый раз, когда я воображаю, что я ее убил… но это не убийство, а самоубийство. Ведь чувства вопреки прискорбной мысли, распространенной в Организации, совершить самоубийство не могут. Какое бы отвращение я ни испытывал к приказам Организации, в душе я остаюсь в ее рядах. Хотя и понимаю, что они несправедливы, не могу отделаться от ощущения, что нам дана особая честь принимать участие в заблуждениях. На мой взгляд, эти заблуждения восхитительны. Лучше ошибаться с ними, чем быть правым без них.
Наверное, это цитата. («Лучше ошибаться с нами, чем быть правым с ними?»[61]) Моя голова набита цитатами.
Поймите, я во всё это не верю. Не могу. Без лестных оправданий и смягчающих обстоятельств моя дилемма кажется абсурдной. Как и вы, я сам это вижу.
Выход один. (И награда за откровенность.) Выложив свои чувства во всей их бесстыдной нелогичности, я вырвался за пределы их заколдованного круга. Заявив, что всё, во что я верю, ложно, и говоря об этом серьезно, разрушил чары легковерия. И с помощью белой магии разума освободился. Я мог бы относиться к Организации и к самому себе так, как уже объяснял выше. Но я больше не доверяю своим чувствам.
Нет, всё не так просто. Пробуй снова.
«Переводчик хочет обменяться мнением о наболевшем».
Краткое сообщение. Или название книги.
Параграф первый: язык Организатора. Он родился за границей, все его родственники пали в результате некой чистки или бойни. Я перевожу его книги и живу между языками, его и моим. Кроме них я перевожу и другие книги. (Те, что переводишь для души, умиротворяют, даже развлекают: романы, исследования, предсказывающие будущее.) Конечно, оправдываюсь я, этими переводами приходится заниматься, чтобы заработать на жизнь. Старик не смог бы прокормиться книгами, продаются они плохо, так что представьте, какую мизерную сумму составляет процент от его гонораров, который перепадает мне. Он снисходительно улыбается, глядя на другие мои работы. Говорит, что у него нет времени на «литературу». То же самое касается людей, которые в Организации не состоят.
Вы даже не можете представить, сколько сил отнимает труд переводчика. Но едва ли я был бы лучше подготовлен или яснее мыслил, если б сам написал книги об Организации.
Смотрите,
