Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Хочешь пробудить во мне ревность.
Не перебивай. Шелк его кожи, игривость его смеха, его манера насвистывать, его рубашка, соблазнительно промокшая. Идем в сарай на задворках ресторана. И я говорю: «Входите, сэр, в это тело. Это тело – ваша крепость, ваш коттедж, ваш охотничий домик, ваша вилла, ваша карета, ваш роскошный лайнер, ваша гостиная, ваша кухня, ваша моторная лодка, ваш садовый сарай…»
И часто ты при нем такое проделываешь?
При нем? В это время он был в отеле, прилег вздремнуть после обеда. Легкий приступ гелиофобии.
В гостинице. Вернувшись в гостиницу, бужу его. У него стоит. Усаживаюсь на его чресла. Соль дела, суть дела, точка опоры. Линии напряженности гравитационного поля. В мире идеального дневного света. Точнее, в мире полдня, где предметы не отбрасывают теней.
Только полумудрец стал бы презирать такие ощущения.
Проворачиваюсь. Я огромное рулевое колесо, которым не управляет рука ни одного человека. Проворачиваюсь…
А другие удовольствия? Те, которые позвали тебя в путь.
«Во всём зримом мире вряд ли найдется еще более яркое настроение/впечатление, чем то, что переживаешь в любом готическом соборе в миг заката».
Удовольствия для глаз. Это потребовалось подчеркнуть особо.
«Глаз не в силах заглянуть дальше этих мерцающих фигур, которые суровыми, торжественными рядами парят над твоей головой в западной части собора, когда их озаряет свет пылающего вечернего солнца».
Возвещая о бесконечности духа и времени.
«Иллюзия огня пронизывает всё, и цветные пятна поют во весь голос, ликуя и рыдая».
Там и впрямь – совершенно другой мир.
Мне попался чудесный старый «Бедекер», с кучей всего, чего нет в «Мишлене». Давай-ка. Давай-ка посмотрим пещеры. Если они открыты.
Давай-ка посмотрим кладбище павших на Первой мировой.
Давай-ка посмотрим регату.
На этом самом месте. Прямо здесь, у озера, он покончил с собой. Вместе со своей невестой. В 1811 году.
Два дня назад, в припортовом ресторане, мне довелось соблазнить официанта.
Он сказал. Он сказал, что его зовут Арриго.
Я тебя люблю. И мое сердце колотится.
Мое тоже.
Главное, что мы вместе прогуливаемся под этой аркадой.
Что мы прогуливаемся. Что мы смотрим. Что здесь красиво.
Практические занятия. Отдай мне этот чемодан, он же тяжелый.
Остерегайся спрашивать себя, лучше ли эти удовольствия прошлогодних. Они никогда не бывают лучше.
Должно быть, еще и поэтому прошлое так соблазнительно. Но ничего, просто дождись, пока «сейчас» не превратится в «тогда». Поймешь, насколько мы были счастливы.
На чувство счастья я вообще не рассчитываю. Ворчание. Я это не в первый раз вижу. Точно знаю: там не протолкнуться. Слишком далеко. Ты едешь так быстро, что я не вижу ничего вокруг. Этот фильм идет только на двух сеансах, в семь и в девять. У них забастовка, я не могу позвонить. Проклятая сиеста, с часу до четырех всё закрыто. Если мы всё привезли сюда в этом чемодане, не понимаю, почему оно не вылезает обратно.
Вскоре тебя перестают раздражать эти мелкие бытовые неудобства. Осознаешь, что здесь тебе живется беззаботно, обязательств ноль. И тогда впервые становится не по себе.
Как у тех протестантов из верхних слоев среднего класса, которые под дезориентирующим влиянием средиземноморского солнца и средиземноморских манер переживают религиозные прозрения, закатывают истерики, получают нервные расстройства. Ты всё еще думаешь об официанте.
Повторяю: я тебя люблю, я тебе доверяю, меня это не смущает.
Вот и плохо, что не смущает. Не хочу таких откровений. Не хочу утолять свое вожделение – наоборот, хочу его растравить. Хочу сопротивляться соблазну меланхолии, душа моя. Знать бы тебе, как сильно я этого хочу.
Тогда брось флиртовать с прошлым, которое выдумали поэты и музейные кураторы. Мы запросто можем позабыть про их старину. Можем покупать их открытки, лакомиться их национальными блюдами, восхищаться их беспечностью в вопросах секса. Когда у них пролетарские праздники, можем ходить на демонстрации и петь «Интернационал», ведь его текст знаем даже мы.
Я себя прекрасно чувствую.
По-моему, это абсолютно безопасно. Подвозить автостопщиков, пить воду из-под крана, пробовать разжиться гашишем на пьяцце, завтракать мидиями, оставлять фотоаппарат в машине, зависать в барах на набережной, рассчитывать, что гостиничный консьерж всё забронирует. Ведь правда безопасно?
Что-то. Неужели ты не чувствуешь, что с этим надо что-то делать?
Неужели у всех стран, кроме нашей, история трагическая?
На этом самом месте. Видишь? Вон мемориальная доска. Между окон.
Видим лишь руины. Вот последствия многолетних, чересчур затяжных неуемных восторгов. А природа, эта шлюха, пособничает. Солнце делает утесы Доломитов непомерно розовыми, луна делает воды лагуны непомерно серебристыми, арка в белой стене непомерно оттеняет синеву небес Греции (или Сицилии).
Руины. Эти руины остались с последней войны.
Антикварное бесстыдство: наше миленькое жилище.
Здесь был монастырь, возведенный по проекту Микеланджело. В 1927 году его перестроили в гостиницу. Не жди от местных бережного отношения к красотам.
Я и не жду.
Говорят. Говорят, что канал скоро засыплют, чтобы проложить на его месте шоссе, что часовню в стиле рококо, выстроенную герцогиней, продадут кувейтскому шейху, что на этом обрывистом берегу с сосновой рощей построят кондоминиум, в рыбацкой деревне откроют бутик, а в гетто организуют светомузыкальные шоу. Всё исчезает на глазах. Международный комитет. Попытки сохранить. Под патронажем Его Превосходительства и Достопочтенного. Исчезает на глазах. Тебе придется поспешить.
Ах, мне придется поспешить?
Тогда предоставь всё это его судьбе. Жизнь – не гонка.
Либо всё же она самая.
Как раньше. Правда, жалко, что меню больше не пишут, как раньше, от руки, лиловыми чернилами? Что в гостинице нельзя, как раньше, выставить вечером свою обувь в коридор? Помнишь. Купюры огромные как простыни, такие у них были до девальвации. В прошлый раз. Согласись, в прошлый раз машин было не так много?
Как тебе удалось это вынести?
Легче, чем кажется. Главное – иметь воображение, подобное столпу огненному. И сердце, подобное столпу соляному.
И ты хочешь разорвать узы.
Верно.
Лотова жена!
Но его любовница.
Вот я и говорю. Вот я и говорю: надо было взять с собой меня.
Еще немножечко. Еще немножечко побыть в базилике. В саду позади гостевого дома. На рынке пряностей. Поваляться в постели в самый разгар золотистого предвечерья.
Всё оттого. Всё оттого, что нефтехимические заводы в окрестностях дымят. Всё оттого, что в музеях не хватает охранников.
«Две группы скульптур, одна изображает праведный труд, другая – безудержный блуд».
Ты вообще замечаешь, как выросли цены? Жуткая инфляция. Не пойму, как здешние выкручиваются. Снимать квартиру лишь ненамного дешевле, чем у нас, а зарплаты вдвое ниже.
«Слева от основной дороги имеется вход в „Гробницу с рельефами“ (она же
