Нелепая история - Луис Ландеро
Вероятно, кто-нибудь спросит, не было ли наше соперничество чем-то сродни спорту, юношеской забавой, дружеской игрой и шуткой? Я и сам задавался этим вопросом, но впоследствии факты показали, что это не так. Наше соперничество давало о себе знать и на работе: мы соревновались, кто быстрее выпотрошит тушу, кто больше и качественнее забьет скота, кто сделает самый чистый и точный разрез аорты у свиньи на линии забоя. Наш антагонизм превратился в настоящее наваждение, незамутненную горькую и разрушительную зависть. Но понял я это значительно позднее. Уверен, что и Кордеро не сознавал горькой и токсичной природы нашей дружбы. Успехи одного из нас смертельно расстраивали другого, неудачи, напротив, радовали сверх меры, и все же мы не могли друг без друга, словно влюбленная парочка. И в этом не было ничего удивительного, потому что любовь и ненависть, скажу это еще раз, похожи именно тем, что намертво связывают своих жертв. Мне нелегко признавать, но он был моим единственным настоящим другом, пусть даже в основе нашей дружбы лежали нездоровые чувства. Здесь, кстати, самое время призадуматься: существует ли на свете любовь, подпитываемая разделенной глухой обидой, общими несчастьями, постыдным опытом, о котором известно только влюбленным? Иными словами, может ли быть такое, что ненависть и любовь сосуществуют друг с другом, перетекая из одного в другое, образуя нечто, чему нет имени? Это вполне могло иметь место в случае нашей так называемой горячей дружбы с Кордеро.
«Так вы полагаете, что человек может любить и ненавидеть одновременно?» — спросит меня любопытный читатель. «Вне всякого сомнения», — отвечу я ему, и здесь самое время углубиться в теоретические дебри и абстрактные умствования, но потом и доктор Гомес, и все вы начнете попрекать меня этим, так что лучше продолжу свою историю. У меня не было от Кордеро никаких секретов. И вот однажды (внимательно следите за тем, о чем сейчас будет рассказ) к нам пришли двое из руководства компании и с ними какой-то высокопоставленный гость, и нам с Кордеро велели провести для них экскурсию и показать порядок забоя, что мы и проделали с максимальной сноровкой и мастерством, дав все необходимые общие и технические разъяснения. Впрочем, они нас даже не слушали, говорили о чем-то своем, все глубже и глубже погружаясь в разговор, посмеивались, не обращая внимания на то, что мы им показывали и рассказывали. Разумеется, нас покоробило и унизило такое пренебрежение. Более того, уходя, они даже не простились с нами, не удостоили взглядом, словно нас не существовало, оставили стоять с распахнутыми ртами, превратив в посмешище в глазах наших товарищей и прочих свидетелей.
Исполняя свои обязанности, мы проводили их до лифта, открыли им дверь и обозначили легкий поклон. Даже не взглянув на нас, они, похохатывая, сели в лифт и поехали на последний этаж, где располагались кабинеты начальства. Меня же охватило такое раздражение и злость, что я почувствовал, как во мне, словно в чайнике, закипает горячая ненависть. Казалось, у меня вот-вот взорвется голова. Все мое тело дрожало. И вдруг — о чудо! — как в лучшие моменты моего детства, я закрыл глаза, сжал кулаки и зубы, все еще слыша, как из едущего вверх лифта доносятся смешки. «Стой! Остановись и рухни в пропасть!» — сказал или подумал я два, три, четыре раза, пока наконец лифт с лязгом не остановился между двумя этажами. В шахту он не упал, желание исполнилось не до конца, но они просидели там больше трех часов, пока их не вытащили спасатели, и им было уже не до смеха.
Когда я рассказал об этом доктору Гомесу, тот заявил, что он скептик и произошедшее это всего-навсего стечение обстоятельств. Уверен, что так же думает большинство читателей-скептиков. Пожалуй, стоит отметить, что я с большим пониманием отношусь к неверящим, чем к скептикам. Предпочитаю фанатика, готового упереться рогом и отказываться поверить в то, что я рассказываю, тем, кто умывает руки и пожимает плечами, скорчив при этом нелепую нейтральную физиономию. Я хорошо знаю скептиков, им принадлежит мир. И подавляющее большинство скептиков — фарисеи, если не сказать больше — подонки. Их скептицизм служит приютом всему аморальному. Их совесть, подобно облакам, меняет направление и форму в зависимости оттого, куда дует ветер, лишь бы не останавливаться. Они вечно кричат о своей беспристрастности, невинности, объективности и невиновности… И комедианты, и скептики — все они выходцы из одного помета.
Ну так вот, примерно так же отреагировал Кордеро, когда я спросил его: «Ты это видел? Видел, как я остановил лифт силой мысли?» — и поведал ему о волшебной силе, дарованной мне природой с детства. Он, разумеется, мне не поверил, а только отшутился, но все равно тот случай сплотил нас еще сильнее.
Потом мы с Кордеро обзавелись девушками и какое-то время встречались вчетвером: молодые, веселые, шумные, довольные жизнью и окружающим миром. Как прекрасна молодость! Но поскольку наша дружба была крепче любви, скоро мы расстались с нашими подругами и снова остались вдвоем, став ближе, чем когда-либо. Мы настолько сроднились, что старый скотобоец сказал про нас: «Прямо два голубка!» И я понимаю почему: мы на самом деле походили на двух любовников. Как я уже отметил и с удовольствием повторю, любовь и ненависть похожи в том, что без остатка растворяют в себе людские души. По правде говоря, друзья ли, враги ли или просто зависшие между любовью и ненавистью, точно одно: мы были по-своему счастливы. Куда больше, чем с Ибаньесом и барменшей. По-настоящему глубокие чувства всегда дают неопределенные, неясные ощущения. Мы живем в мире иллюзий, в котором практически невозможно отличить ложь от реальности. А я к тому же долго жил спиной к свету, подобно платоновскому узнику в пещере. До тех пор, пока…
27
…Пока у меня не открылись глаза на то, кем был Кордеро на самом деле и какие отношения нас связывали. Как-то раз, лет через шесть или семь после знакомства с ним,
