Нелепая история - Луис Ландеро
Как же повел себя Кордеро? Прекрасно зная меня, он с самого первого момента решил не подчиняться без открытого приказа. Мне приходилось проявлять начальственность, нести бремя ответственности, пока он легко и свободно, только что не подпрыгивая от радости, предавался безделью, демонстрируя тем самым свою профнепригодность. Даже когда речь шла о чем-то совершенно незначительном, он терпеливо ждал моих распоряжений и требовал четких инструкций и только после этого брался за работу. Кордеро словно говорил: «Видишь, как тебе достается со мной? Ну, ты же хотел мной командовать? Так давай, командуй! Вперед! Укомандуйся до потери пульса, а я буду все выполнять». Ну а поскольку исполнять приказы всегда легче, чем отдавать, Кордеро удавалось играть свою роль сутки напролет, постоянно демонстрируя свою готовность, покорность и полную неэффективность.
При этом я не мог сделать ему выговор или призвать к порядку. Причиной тому была и наша дружба, и то, что Кордеро никогда не отказывался выполнять мои распоряжения и следовать своим должностным обязанностям. При условии, что такие распоряжения отдавались в явной форме и разъяснялись до малейшей детали. Полагаю, в этом и заключалась его месть. Дело осложнялось тем, что наши рабочие взаимоотношения сразу же оказались в центре внимания. Весь мир — театр, и зрители с удовольствием смотрели ежедневное представление в нашем исполнении. Ну а поскольку автором и главным героем этой пьесы выступал Кордеро, мне выпала роль злобного дурачка, деспотичного начальника, которым вертит хитрый и смышленый подчиненный, без конца выставляющий его на посмешище под хохот и аплодисменты публики. День за днем я был вынужден играть на виду у сгорающих от нетерпения зрителей свою роль высмеиваемого и оплеванного кретина, над которым неизменно торжествует Кордеро. Это стало для меня настоящим кошмаром.
Не стоит и говорить, что после того, как наше соперничество из дела личного и даже тайного превратилось в общеизвестное, в наших отношениях появилась невероятная напряженность. Но затем произошло нечто, что я бы назвал чудом, ради чего и затеян этот рассказ. Я познакомился с Пепитой и безумно влюбился в нее, что, по всей видимости, повредило тонкий механизм моих чувств и переживаний, и я совершенно позабыл про Кордеро. Причем это не было продуманной стратегией, лишь глубоким разочарованием, подобным тому, которое испытывает любовник, утративший чувство к своей пассии и внезапно открывший для себя, что она скучна и неинтересна ему. Нечто похожее на разрыв любовных отношений, разрушение связей, казавшихся вечными.
Не знаю, как это случилось, но внезапно я понял, что не ценю Кордеро и не ненавижу его, что он не вызывает во мне ни привязанности, ни раздражения, ни какого бы то ни было иного чувства, кроме откровенного, почти олимпийского равнодушия. Он стал для меня совершенно чужим человеком. Я перестал отдавать ему распоряжения и вычеркнул из своей жизни. И, сам того не желая, расквитался с ним самым жестоким образом. Кордеро чувствовал себя подобно отвергнутому любовнику — раздавленным и оскорбленным — и постепенно угасал. Он безрезультатно то и дело показывался мне на глаза — покорный, безутешный, увядший, словно умоляя, чтобы я ответил ему взаимностью. Но все было тщетно, я отделывался от него пустыми, ничего не значащими фразами: «Да, разумеется», «Делай то, что должен», «Делай, как считаешь нужным», пожимал плечами, удивленно смотрел на него, как на незнакомца, и отмахивался неопределенными жестами…
Разумеется, мы стали меньше встречаться, но хуже этого для Кордеро было мое нежелание его видеть, мое равнодушие, моя холодность. Публика потеряла к нему интерес. Спектакль закончился, и по вечерам Кордеро уходил с работы один, вжав голову в плечи, шагая медленно и потерянно. Он худел, бледнел, выглядел беззащитно. Собственные подчиненные начали избегать его, игнорировать и подтрунивать над ним. Спустя несколько недель он слег, ушел на больничный, и затем я его никогда не видел.
«Простите, я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но допускаете ли вы, что все это — просто недоразумение, бессмысленный плод болезненного и тщеславного воображения?» Спасибо за этот в высшей степени уместный и тонкий вопрос. Буду откровенен. Ровно те же сомнения обуревают меня по ночам. Я спрашиваю себя, возможно ли, что Кордеро был хорошим человеком, настоящим другом и товарищем, а не скрытым смертельным врагом, за которого я его принимал? Что после того, как я стал его начальником, он обращался ко мне из лучших побуждений, стремясь доставить удовольствие, а инструкции были нужны, чтобы максимально точно выполнять мои распоряжения? Что я вел себя как тиран, которому нужно беспрекословное послушание даже в самых мелких и незначительных вещах? «Что же до воображаемого театра, где вы с Кордеро выступали в качестве актеров, причем тебя все время высмеивали, а Кордеро побеждал под аплодисменты толпы, то, может, это все не более чем твоя выдумка, химера, порожденная страхом насмешки, того, что скажут другие, демонами твоей чести?» — говорил я себе. И страшными бессонными ночами я думаю, не случилось ли такое, что Кордеро, уязвленный моим равнодушием и тем, что над ним издевался и смеялся на людях тот, кого он считал лучшим другом, заболел сначала духом, а потом и телом и потерял работу, радость жизни и здоровье? Но с рассветом нового дня я возвращаюсь к своей изначальной версии и прогоняю ночные страхи, заставляю их развеяться, как кошмар, дурной, причудливый и абсурдный сон, которыми они, по сути, и являются.
В любом случае главное в истории Кордеро — то, как появление Пепиты мгновенно разбило вдребезги двойные узы любви и ненависти, связывавшие меня с этим человеком. Оба эти чувства уживались в нас, не конфликтуя между собой, — точно так же это происходило у меня с Ибаньесом и барменшей — и лишь укрепляли нашу дружбу, заставляя ее казаться нерушимой.
Ну и, заканчивая эту историю, отвечу на незаданный вопрос: «А как же Нурия и ее новый жених?» С ними случилось то же, что и со многими другими. Всю свою жизнь я замечал, что, стоит мне сделать какую-то глупость или ошибку перед кем-то и выставить себя на посмешище, как очень скоро этот кто-то, нежелательный свидетель, умирает или на него обрушиваются разного рода несчастья. Иногда для этого требуется несколько месяцев, иногда — несколько лет. Я записываю имена таких людей в специальную тетрадь и, когда они погибают или становятся жертвами несчастья, вычеркиваю их оттуда — точно так же, как это делал один из моих любимых литературных героев, граф Монте-Кристо. Так вот, что касается Нурии, девушки с дурной кожей и плотью, все ее лицо
