Нелепая история - Луис Ландеро
24
Вторая — это Мерче. Каждое воскресное утро я навещал свою мать в доме престарелых. Выводил ее погулять, обедал с ней в хорошем ресторане, а потом отвозил обратно и проводил с ней еще пару часов, дремля в соседнем кресле. Хотя с головой у нее было неважно, иногда случались периоды просветления. Ее излюбленной темой для разговоров служил мой отец, которого она, по всей видимости, очень любила и продолжала любить. Каждый раз, когда она вспоминала о нем, ее голос окрашивали нотки ностальгии, боли и жалости: как много ему пришлось работать, как не повезло ему в жизни, каким красивым, ладным и веселым он был в молодости и как тяжелая работа — бесконечная погрузка и разгрузка тяжестей — постепенно согнула, скрючила и состарила его, украла у него радость, сделав непохожим на самого себя. Как рано он умер, всего через несколько месяцев после выхода на пенсию и обретения долгожданной возможности отдохнуть от бесконечной работы. Мой отец мечтал стать консьержем, это было его призванием. Он провел полжизни, обивая пороги, чтобы его взяли на эту должность, и без конца строил планы, как заживет, когда будет консьержем.
Но, несмотря на невезение, в их жизни бывало и хорошее.
На свадьбе моих родителей молодоженам поставили на стол закуски, аранхуэсскую спаржу под майонезом на первое, телятину в собственном соку с гарниром из горошка и картофельного пюре на второе и мороженое и торт на десерт. А когда они начали резать торт, в зал вошли уличные музыканты, игравшие веселую студенческую песню. Вспоминая об этом меню, мать словно перечисляла экзотические лакомства; что же до песни, то, напевая ее, она погружалась в воспоминания и уходила в них так глубоко, что спустя какое-то время мне приходилось трогать ее за руку и звать по имени, чтобы вернуть к реальности. Выйдя замуж, мать каждое воскресенье готовила курицу с рисом. Для отца это был лучший день недели. «Сегодня мы оттянемся на всю катушку», — говорил он. А после обеда заявлял довольно: «Вот уж оттянулись так оттянулись!»
Как-то раз мы пошли с ним в цирк с тремя аренами, лучший в мире. Он расположился на огромной территории около площади Кастилья и назывался «Американский цирк». Уже ночью, лежа на кровати в темноте, отец сказал матери: «Как бы я хотел стать воздушным акробатом и парить там в высоте, словно ангел!» И продолжил мечтать: «Представь, что было бы, если бы мы с тобой посвятили себя цирку. Подумать только! Ты стала бы наездницей, я воздушным акробатом, а Марсьялито — клоуном. Вот мы были бы счастливы, разъезжая по свету с гастролями!» Меня самого представление особо не впечатлило, разве что часть с животными, но для отца это оказался незабываемый опыт. Даже когда я уже вырос, он иногда спрашивал меня: «А помнишь тот цирк?» «Да», — отвечал ему я. «Что это был за день! — улыбался он. — Когда еще такое приключится?!» — и продолжал вспоминать о клоунах, укротителе, всадницах, жонглерах и, конечно, воздушных акробатах. «Помнишь, как они лезли по канату? Какие же они ловкие! А как они летали!» Лежа на смертном одре незадолго до ухода, он показал пальцем вверх, покачал им, изображая маятник, и улыбнулся. Мне кажется, вспоминал воздушных акробатов и представлял себе, что тоже летает с ними там в высоте, подобно ангелу. Может статься, что он влетел в смерть, исполняя тройное сальто или какой-нибудь кульбит. Но его последними словами было «Не давай поводов для пересудов», и, думаю, предназначались они мне, потому что, кроме нас с матерью, в комнате никого не было.
В другой раз, еще до моего рождения, случился сильный снегопад, и они с матерью отправились в горы посмотреть на снег. Сели на подъемник, а потом долго шли вверх, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Но хотя шли они медленно и осторожно, очень скоро все равно поскользнулись и вдвоем шлепнулись со всего размаха на задницу. «Как же мы хохотали в тот день!» — часто вспоминали они. И, рассказывая, снова принимались хохотать. Того смеха им хватило на всю жизнь. А еще как-то они посетили Сельскохозяйственную ярмарку, где показывали корову со стеклянным животом, благодаря чему был виден весь процесс пищеварения. Это стало еще одним излюбленным воспоминанием из их копилки. Моей матери оказалось достаточно этих и еще нескольких других воспоминаний, чтобы молодость представлялась ей райскими временами.
25
Так вот, в доме престарелых я и познакомился с Мерче, работавшей там сиделкой. К моменту, когда я влюбился в Пепиту, мы с Мерче уже почти три года поддерживали относительно стабильные отношения. Первая и, пожалуй, единственная мысль, какая появляется у меня, когда речь заходит о Мерче, это то, что она была хорошей девушкой. Так же говорили и моя мать, и Наталия. Мать даже заявила: «Лучше женщины тебе не найти». И Наталия, когда я рассказал ей про Мерче, заметила: «Судя по всему, это хорошая девушка». Сущая правда: в ней не было ни капли злобы, что совершенно нехарактерно для представителей нашего вида.
Не красавица, но и не страшненькая, она не порождала у меня ни влечения, ни отторжения. Невысокая, полноватая. Повторю, я весьма придирчив к женщинам. Некоторые вызывают отвращение с самого первого взгляда, не знаю отчего, вероятно, это последствия профдеформации. Мне сразу представляется их тело изнутри: жир, кишки, связки, нервы, кости… В общем, мне нравятся женщины чистоплотные и изящные, у Мерче же, на мой вкус, было многовато плоти и маловато изящности. Совсем не то что Наталия, не говоря уже о Пените. Но зато Мерче была простая, веселая и покладистая. Тела своего она не стыдилась и демонстрировала его естественно и с кокетством. Мерче любила жизнь и все, что с ней связано. И ела она с большим удовольствием и без всяких кривляний.
А еще она пела. У нее был красивый голос, и она знала сотни песен. И хотя ей не хватало культуры, которой она не интересовалась, и словарный запас ее был весьма скуден, она уважала и ценила чужую мудрость, воспитание, красоту, эрудицию и умные разговоры. Меня она боготворила и с удовольствием, чуть ли не с обожанием внимала, желая научиться чему-нибудь новому. «Тебя так приятно слушать! — говорила она мне. — Ты похож на телеведущего». И да, я в некотором роде стал
