Дружок - Елена Антипова
– Вот! Это прекрасно, что ты все еще помнишь об этом. Это второе, о чем надо сказать. Да, Мил?
– Угу. – Грузная Милка подняла коровьи глаза. – Отдай ее, Мусь.
– Кому? Тебе, что ли? Вы же сами от нее в первую голову открестились, еще до болезни.
– Ничего я не открещивалась! – Дуськины кудри взлетели вверх. – Ты сама тогда предложила ее с Лисок забрать. Она ж не хотела. А вам будто больше всех было надо.
– Ты не помнишь, какая она была тогда? Как соседи разорились по межгороду звонить каждый раз, как она потеряется и вычудит что?
– Не знаю я никаких звонков. Мне никто лично ничего такого не передавал. Кто его знает, может это все Петр твой выдумал и тебя заставил нам сказки рассказывать.
– Дуууусь! – Милка вытянула губы, отчего еще больше стала похожа на буренку.
– Чего «Дусь»? Я говорю как есть. Знать не знаю ни про какие звонки.
В этом не было ничего удивительного. В девяносто пятом году свой телефонный аппарат в квартире был только у Марфы Дмитриевны. Конечно, она рассказывала сестрам о похождениях их одинокой матери в Воронежской области. Но Дуська тогда была активно занята личной жизнью, а Мила только флегматично хлопала глазами.
Мама и правда в Горький ехать не хотела. Здесь она была всего однажды у покойной двоюродной сестры Ирины. Эта добрая женщина помогла девочкам в их первые годы в большом городе, а Миле даже своими руками сделала ремонт в комнате общежития. Мама любила Ирину, но страшно не любила двигаться. Даже лежа на полке в купе, она будто задыхалась набегу. Ну и дом, конечно. В Лисках у нее не оставалось родни, а сестры возвращаться на малую родину не хотели. На то, чтобы свыкнуться с мыслью о продаже дома, ушел целый ворох писем и часы нестабильной телефонной связи. Но все равно, если бы не удар, мама бы не приехала, это точно. Только потеряв на время возможность владеть правой рукой, она сдалась, позволила увезти ее. Плакала потом каждую ночь. Особенно горько – после того, как болезнь отступила и все стало по-прежнему. Рука восстановилась полностью, но приложить ее было больше не к чему.
Даже самая хлопотливая городская хозяйка – настоящая бездельница по сравнению с первейшим деревенским лодырем. Частный дом требует, чтобы в нем жили. Он буквально забирает тебя себе. А в типовой квартире просто нет места всем тем привычным занятиям, которые составляли мамину ежедневную рутину предыдущие семьдесят лет. И замену им найти непросто. Но она привыкла, и Марфа Дмитриевна привыкла, и все было хорошо. Но потом совершенно случайно Петр, проснувшийся ночью попить воды, застал маму на кухне. Она сидела на стуле, вязала свои всегдашние коврики, закинув ноги на детский стульчик. Аленка давно притащила его, да забыла забрать. Вот на этом стульчике, расписанном под хохлому, лежали мамины ступни. Обычно она всегда, даже летом, носила носки, которые тоже вязала себе сама, но в этот раз только одна из ступней осталась в синем носке. Вторая же была голая. Так подумал Петр. Наверное, ей стало жарко, и она просто не ожидала, что кто-то придет на кухню так поздно. Он рассказал потом, как протер глаза, ляпнул что-то незначительное, типа: «Что же вы тут полуночничаете? Не боитесь глаза испортить?» Мама будто испугалась, сдернула ноги со стульчика и попыталась поджать их под себя, но ловкости не хватило. Только тогда Петр заметил, что на полу рядом с табуретом лежат оба ее носка.
Так и не смогли допытаться, когда именно ступня посинела. Но это было не важно, потому что врачи уже на первом приеме стали говорить о некрозе и ампутации. Виновником назначили диабет. Прописали диету и кучу лекарств. Мама, едва ли не силой приведенная в диагностический центр, после новости о том, что ей предстоит лишиться ноги, долго плакала. Плакала она и после операции, одна, отвернувшись к стене, или на санитарном стуле, или по пути в ванную и обратно. Она так много плакала, захлебываясь и причитая, что Марфа Дмитриевна, к своему неизбывному стыду, не заметила, когда именно рассудок покинул маму вовсе. Тогда ее, конечно, снова показали врачу. Виновниками снова назначили диабет и тромбы.
– Скажи еще, что диабета у матери не было. – Марфа Дмитриевна водила ногтем по узору на скатерти – ее бы тоже пора выстирать.
– Ну это я не отрицаю, что я, по-твоему, совсем дурная?
– Я и не знаю, что сказать.
– Ничего не говори, Муся, а нас послушай. Тебе и так нелегко, мы же видим. Продавай дачу, а маму давай-ка мы определим в дом престарелых. Пенсию ты за Петром получаешь – дай бог каждому, и тебе на жизнь, и маме на содержание хватит. А на всякий случай еще и с дачи у тебя будет сумма. А?
– Что ты вообще такое выдумала? Маму – в богадельню?
– И ничего не в богадельню! Это пансионат для пожилых людей называется. Там о них специальные люди заботятся, с образованием. А ты в своем состоянии себе-то помочь не можешь, не то что…
– По-твоему я не справляюсь? До этого больше пяти лет все нормально было, а теперь чего? – Марфа Дмитриевна поднялась из-за стола под испуганным взглядом Милы.
– А того! Что ты теперь вдова. У тебя вообще, вон, нервная болезнь развилась. То ревешь, то рычишь на меня, как собака. Злая стала, дерганая. Тебе бы самой в больничку не грех…
– Да, Мусь, себя надо беречь. – Мила улыбалась, гладила по волосам дочь. Сложно было угадать по ее лицу, понимает ли она вообще содержание разговора.
– Все правильно говоришь, Милочка. А о пансионатах у тебя просто устаревшее представление. Там все вообще не так, как ты думаешь. Давай вместе съездим, вот увидишь, как там хорошо. Дачу продашь, и съездим.
Марфа Дмитриевна отвернулась к раковине, сказала через плечо:
– Последний автобус – через двадцать минут. Собирайтесь!
– Так, может, мы все вместе, на такси? А то с ведрами как-то некомфортно. – Мила моргает по-детски, катает во рту ягодку смородины.
– Да, Муся, не дури. Давай, закрывай, чего надо, и пойдем ловить частника. Там они, у магазина кучкуются, хапуги. А то еще не хватало обратно в этот автобус с поклажей лезть.
Марфа Дмитриевна открыла рот, но тут же поняла, что слова не выходят наружу, будто застряли. Достала из холодильника еще два пакета с овощами, выложила на стол перед сестрами.
– Ладно. Подождите только.
* * *
Ты знаешь, Муся, я никогда не
