Елена Антипова
Дружок
© Е. Антипова, 2026
© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
* * *
Часть I
Интермедия 1
Волга
Там, где наглотавшийся песка ветер бьет больнее плети и нет жизни, кроме берегов щедрой Амударьи, вращает лопастями моя мельница. Я, как птенца под сердцем, принес ее с крутых волжских берегов в эту пустыню, и теперь, когда краткая, как Иисусова молитва, жизнь моя подходит к концу, я понимаю, что ничего иного по себе не оставил. Смотрите на нее и вспоминайте ничтожного раба Божьего Адама Янцена, предавшего веру свою.
Я родился уже в Гансау, одном из десяти поселений колонии Ам Тракт, но по рассказам матушки знаю о долгом странствии меннонитов[1], привлеченных в Поволжье обещаниями великодушной царицы. А много ли нужно было вечно гонимому народу? Земля, чтобы трудиться и кормить семью, и признание важнейшего из прав человеческих – права не давать присяги и не брать в руки оружия. Человеколюбивому разуму дико от того, что ради таких естественных вещей моим родителям пришлось проделать столь долгий путь.
Здесь, под селением, называемым русскими Покровском, они, едва успевшие вступить в брак до отъезда из Пруссии, обзавелись первым собственным хозяйством. От щедрот Российской империи досталось им шестьдесят восемь десятин земли, но, так как отец мой с детства не знал иного труда, кроме ремесленного, возделывать капризную почву и ухаживать за урожаем помогали холостые братья матушки и наемники из окрестных деревень.
Как я понимаю теперь, первые годы на новом месте для моих родителей оказались непростыми. Мать целую реку слез пролила над письмами старшей сестры, которая выбрала для переселения Херсонскую губернию, одарившую пришельцев жирной черной землей. Отец сжимал челюсти и снова склонялся над очередной деревянной шкатулкой или табуретом. Ему сложно было понять, как нелегко женщине с младенцем на руках приходилось каждый день бороться со степными суховеями и странными, неизвестными прежде вредителями, портившими едва показавшиеся всходы.
Но к тому времени, когда я начал уверенно ползать по меже и совать себе в рот все, что мог ухватить, дела в колонии, разросшейся и обзаведшейся своей мельницей и кирхой, стали налаживаться. Напоенные неизмеримыми трудами поля ожили, героическая пара овец, оставшаяся от восьмидесятиголового стада, принесла потомство, которое потом удалось с большим успехом свести с местной породой. Матушка моя стала чаще смеяться, придумывать к столу более затейливые блюда.
Породою я пошел в отца – высокого и прямого, как штакетина, – быстро вытянулся из пухлого пупса в тонкого юнца, но здоровьем был хрупок. Зараза находила меня даже за стенами нового нашего дома, пахнущего еще сосновой слезой. Бедной моей матушке Господь больше детей не послал, потому, кажется, будь ее воля, она всю жизнь носила бы меня в подоле своего льняного фартука. Пухлая, словно дрожжевая булочка, она только что воском меня не натирала до блеска, как воскресные туфельки, пока отец не осек ее. Матушка не раз припоминала, как в тот день он вернулся из Покровска, раздосадованный неудачей в торговых делах, и увидел привычную картину: она сидит за столом, а я, четырехлетний, верчусь у нее на коленях, выжидая, когда к моему рту подлетит очередная ложечка с пшеничной кашей. Отец рявкнул, подхватил меня на руки и выставил в сени за дверь. Я разревелся и не слышал, о чем в горнице спорили взрослые, но, как позже рассказывала мать, отец был суров и даже грозил выгнать ее из дому, если она продолжит «из мужчины растить подснежник».
Когда мне исполнилось пять и я окреп, отец доверил мне раскрасить крупный узор на первой шкатулке. Уже тогда в колонию начали приезжать русские гости. Они ходили по дворам, подолгу беседовали со старшими в поселении об урожае в разные годы, о поголовье коров и их породе, об опытах наших в посеве и орошении. Дядя Абрам, встречавший делегации, в красках пересказывал нам, как они снимали шапки, ахали, охали, кланялись в пол, а потом на собраниях в молельном доме читал выходившие в столичных газетах хвалебные статьи о меннонитском хозяйстве. В глазах этих заезжих агрономов порядки, заведенные даже в более старых немецких колониях, сильно уступали нашему. Но труд от того не становился более легким. Я, бывало, видел своих дядек только по воскресеньям. Окончив ежедневную работу, они возвращались с полей затемно, ужинали, молились и валились спать.
Помню желтую, выжженную степь и высокое солнце, дающее за день столько жара, что даже ночью бывало трудно вдохнуть. Речушка, отделявшая наши поля от полей Линденау, вечно пересыхала, и на оголенном дне можно было отыскать множество гладких камешков и коряги, в очертаниях которых я любил высматривать диковинных зверей. Все это добро я таскал к отцу в мастерскую, покуда ему не надоедало и он не требовал немедленно освободить место для чего-то более полезного. Огорченный, я сваливал свои сокровища в мешок и стаскивал их обратно к берегу, но уже на следующий год не выдерживал и наполнял один из ящиков новой добычей.
Сам я в детстве всего несколько раз помогал в уборке урожая в полях. Остальное мое время принадлежало огороду возле нашего дома и отцу. Он учил меня смешивать краски, писать простые фигуры, посуду, румяные яблоки, а однажды приволок в мастерскую лягушку в банке и велел рисовать. Я успел закончить этюды за час и выпустил несчастную тварь в пожарную канаву.
Потом мне в руки попали столярные инструменты: рубанки, стамески, резаки. Я начал помогать с починкой старой мебели, росписью новой и сам мастерил шкатулки и корпусы для хитрых часовых механизмов мастера Германа. По праздникам я стойко терпел расчесывание частым гребнем и надевал неудобные, вечно новые, но всегда не по размеру выходные ботинки. Потом мы вместе с дядьями на шаткой телеге ехали в Копентальскую кирху. Зато к ужину в такие дни нередко бывала курица, а летом еще и пирог со смородиной или абрикосами.
Я не знал земли, кроме этой, и не с чем мне было сравнить ковыльные волны и холодные от росы полянки клевера под ногами. Языка же у меня от рождения было два. Дома и на молебнах говорили по-немецки, но вокруг, за пределами колонии, в Саратове, огромном и кирпичном, или в Покровске на базаре, куда я ездил, держась за материну юбку, звучало рубленное русское аканье.
В школу, обустроенную в
