Дружок - Елена Антипова
Проповедник сам отправился в Хиву искать земли у хана, известного даже среди туркмен просвещенным умом. Вместе с Эппом мы проводили нашего толмача и еще двоих общинных старейшин. Памятуя о бедствиях, постигших братьев в Бухаре, возвращения посланцев мы ждали с огромной тревогой и только во второй половине июля, получив долгожданное письмо с известиями от них, смогли продолжить свой труд и начать приготовления к дальнейшему путешествию.
Содержание письма этого, перечитанного на собраниях вслух по несколько раз, я, кажется, до сих пор помню наизусть: таким фантастическим оно мне казалось тогда. В подробностях старый Эпп описывал встречу с правой рукой хана, герром Мурадом, поразившую щедрыми угощениями и безумными плясками мальчиков-бачей, от созерцания которых в будущем пророк предостерегал нас, «ибо танцы эти и вид юношей, похожих на дев, прельщает взоры и пробуждает греховные мысли». Забавно было думать, что даже у нашего проводника в обещанную землю случаются какие-то греховные мысли.
Но больше всего я любил ту часть послания, в которой говорилось о богатстве внешнего и внутреннего убранства хивинских дворцов и мечетей. Мне и прежде приходилось восхищаться сложностью и природной прелестью исламских орнаментов, но то, что описывал герр Эпп, представлялось мне вовсе чем-то невероятным: затейливо расписанные изразцы прямо на фасадах, на семи ветрах; тончайшая резьба громадных деревянных дверей, какую даже наши мастера едва ли повторят; башни и минареты настолько тонкие и высокие, что, кажется, стоят они до сих пор лишь потому, что сам Господь придерживает их макушки. Взрослые возвращали меня на грешную землю напоминаниями о постоянном свойстве проповедника несколько приукрашивать, но мне от того только больше не терпелось проверить, так ли прекрасна Хива настоящая.
Главный же смысл письма состоял в том, что просвещенный хан предложил нам поселиться на левом берегу Амударьи. Отрадно было слышать, что нам выделили не просто участок бесплодной пустыни, а землю, пригодную для орошения, а значит, и для земледелия. Конечно, у хивинцев были и свои требования к нам: они запретили разводить свиней и ожидали, что мы будем следовать законам шариата. Но какая же это малость по сравнению с возможностью обретения нового дома и еще одним шагом навстречу Господу. Завершалось письмо указанием точной даты явления Его нам, что вовсе обескуражило общину. Я уже и не вспомню, какой именно день герр Эпп называл в том письме, потому что позже он не раз, ссылаясь на ошибки в расчетах и прочие сомнительные причины, изменял дату второго пришествия. Но тогда я драться готов был с каждым, кто попытался бы оспорить правоту проповедника, а такие находились.
Учитель Пеннер, сам не свой с того дня, как нам пришлось похоронить его единственного сына, не прожившего от рождения и года, отвечал письменной речи герра Эппа и нашим восхищенным вздохам неожиданными от него, прежде тихого, добросердечного прихожанина, яростными проповедями. Герр Пеннер призывал тех, кто не покидал собрания, когда он всходил на трибуну, искать Бога и промысел Его в сердце своем, а не в людских речах. Я чувствовал что-то приятное моему разуму в словах герра Пеннера о том, что Господь откроет истину в свое время, неведомое никому из живущих, ибо сказано у Матфея: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет». Я любил учителя и по его наущению тайком от отца, считавшего его безумным, и матери, тихо жалевшей обездоленного родителя, ходил, как и многие юноши, молиться в пустыню. С наступлением темноты я оставлял глинобитную хижину и подолгу проминал песок коленями, повторяя: «Господи, покажи мне сердце мое». И молитва эта будто бы открывала мне тогда то, какой именно доли я для себя желаю, и доля эта, безусловно наилучшая из вообразимых, не виделась мне связанной с продолжением пути вслед за словом герра Эппа. Может, прояви я непослушание, смог бы избегнуть того, что случилось после, но я был тогда еще очень юн и робок, и не было для меня иного исхода.
Когда настало время покинуть Серабулак, учитель и его сторонники последовали в Хиву за нами, но я сам почти не встречался с герром Пеннером. Жаль было, что обоснованные, как мне казалось, сомнения и честные слова его лишь больше разъединили общину, сделав невозможным прежнее добрососедство, о котором с особенной горечью за вечерним вязанием вспоминала матушка. Я же оставил сомнения и устремился всею душою вперед, туда, где за изразцовыми стенами и стрельчатыми окнами ждала меня худшая из участей для христианина.
Глава 7
В здоровом теле
– Ну давай, Мил, говори. – Дуська вытерла рот кухонным полотенцем и уставилась на младшую сестру.
– А я чего?
– Тьфу на тебя! Мусь, сядь. Давай поговорим по-человечески. Мы же о тебе заботимся, а не вот чего.
Марфа Дмитриевна завязала узелком хвостики марли, покрывавшей ведерко ягод. Поставила его перед Дуськой и наконец опустилась на табурет.
– Ты же, вон, высохла вся. И не вчера это началось. Сколько можно, скажи мне, обслуживать других людей? Вот Петьки твоего уже полгода нет, а ты до сих пор возишься с его дачей. Ты же никогда не любила это вот все. Еще шестидесяти нет, жить и жить, Муся! Я чего хочу сказать: бросай ты это дело. Продашь дом, освободишься…
– Я люблю этот дом. Мы же сами его, этими вот руками…
– И чего теперь? В могилу ты его с собой взять собралась, что ли? Ты сама не видишь, как гробишь свое здоровье на этих грядках. И ты уж извини, но нам помогать тебе некогда. У всех своя жизнь, и тебе не помешало бы начать жить за себя.
В тишине, проглотившей Дуськин голос, сестры сидели, не глядя друг на друга. Каждая уставилась себе в ладони, будто в них и правда требовало внимания какое-то рукоделие. Настенька грызла ногти. Конечно, Дуська первая не выдержала.
– Ну вот ты же машину сразу продала?
– Конечно, зачем она мне. У меня даже прав нет.
– А силы на эту дачу у тебя есть? Время – есть? У тебя дома больная мать одна по полдня валяется, как чурбак!
– Это и твоя мать тоже. – Марфа Дмитриевна, успевшая сегодня не по одному кругу оплакать и свою нелегкую долю, и окончательно пропавший миндаль,
