Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Должен признаться, что пишу очень мелким почерком, таким мелким, что его вроде бы и не разобрать, однако это не так. Говорят, такой почерк выражает нежелание быть узнанным, стремление избежать лишних знакомств. Однако я хочу, чтобы ты меня знала, дорогая, потому и пишу тебе. Любовь моя, сегодня утром я получил твое чудесное письмо (напечатанное на машинке) и спешу с ответом. Пожалуйста, пиши еще.
Ты не представляешь, сколько на это уходит сил… Вот что это значит. В своей берлоге, у грязного окна, пропускающего скудный свет, я сижу за кухонным столом, размышляя, что бы тебе написать. А вместе с тем то смахиваю ладонью пыль с пишущей машинки, то верчу прядь волос, трогаю подбородок, провожу рукой по глазам, потираю нос, отбрасываю локон со лба, словно моя задача именно в этом, а не в том, чтобы заполнить лист бумаги, вставленный в машинку. Может, у меня и не получится тебе написать, но совсем не попробовать – значит потерпеть неудачу.
Из Германии приходит конверт с черной каймой – официальное сообщение о смерти дорогого друга, о которой я уже узнала из разговора по телефону неделю назад. Насколько было бы легче вскрывать почту, если б основные сообщения имели кодовую окраску конвертов. Черная кайма – смерть. (Кристоф умер в возрасте сорока девяти лет от второго инфаркта.)
Красная – любовь. Синяя – тоска. Желтая – ярость. А конверт оттенка, некогда известного как «пыльная роза», наверное, возвещал бы добрые чувства? Хотя я уж и забыла, что существуют письма как символ чистой доброты.
Здравствуй, привет, как ты, как поживаешь, спасибо, хорошо, а ты, а он…
А ты, дорогой?
* * *
Действие первое. Картина вторая. Дрожа, вздыхая, Татьяна пишет письмо, усеянное ошибками во французском. (Она взволнована.) Прислушивается к себе, к своим словам. И к трели соловья. (Я говорила, что в саду поет соловей?) Занимается рассвет, но без мерцающей свечи пока не обойтись. Татьяна поет о любви. Или, лучше сказать, партию Татьяны исполняет оперная певица. Хотя Татьяна очень молода, роль частенько достается зрелым дивам, уже не способным на идеальное исполнение. Голос должен течь плавно. А когда фразировка тяжелеет, мелодия не плывет и не порхает – она то застревает, то вываливается наружу. Нам повезло: исполнение на высоте. Мелодия парит. Татьяна пишет. И поет.
* * *
Письма от тебя нет – это невыносимо, и я запираюсь в четырех стенах. Неужели я когда-то была беззаботной хохотушкой? Теперь за мной тянется длинная тень, от которой чахнет под ногами трава.
Я сижу взаперти, ожидая твой ответ. Вот уж не думала, не гадала, что мое добровольное затворничество обернется долгосрочным заключением. Иногда заснуть удается лишь поздним утром или после полудня, когда доставят почту. Дневной сон, по словам узников, помогает скоротать срок. Твое письмо придет. Непременно.
* * *
Я пишу твое имя. Два слога. Два гласных звука. Оно придает тебе солидности, значимости. Ты прилег в уголке, заснул, а окликнут – сразу проснешься. Твое имя. Тебя не могли назвать иначе. В этом имени твоя суть, пристрастия, смак. Назови тебя по-другому, и ты исчезнешь. Я пишу твое имя.
* * *
«Друг мой! Милый друг! Кроме Вас, у меня никого не осталось, моя единственная надежда и опора. Только Вы меня спасете. Меня тянет к Вам, так хочется побыть рядом, около. Я Вас не потревожу, не стану напрашиваться в гости, не прерву Вашей работы, мне бы только знать, что Вы там, что за стеной комнаты живет человек. Вы. Мне необходимо Ваше тепло. Я разбит! Сломлен! Изможден! После такого кошмарного года молю: приютите, спрячьте под крыло! Не могли бы Вы найти мне комнату? Подойдет любая, только и нужны стол да окно, в которое можно выглянуть и что-нибудь увидеть, не стену. Ну да и стена сгодится, лишь бы Вы были рядом. Только Вы меня спасете, направите, скажете, что делать, как жить. А не одолжите ли денег на билет? Мне ничего не надо. Я ничего у Вас не попрошу. Как окажусь рядом, больше не потревожу, торжественно клянусь. Кто лучше меня понимает Вашу потребность в уединении? Как я восхищаюсь Вашей независимостью, силой воли! И щедрым сердцем. С Вами, моя путеводная звезда, и я стану независимым. Если придется, буду сам готовить. Я привык о себе заботиться, но если в деревне Вы найдете помощника по моему немудреному хозяйству, мне будет легче просто сидеть в комнате, глядя в окно, безмятежно думая о Вас, не смея тревожить. Только к Вам я могу обратиться, только Вы мне нужны. Помните нашу первую встречу, как сияли у нас над головами медные лампы? Вы тогда поняли. Вы всегда меня понимали. Прошу Вас, сотворите чудо! Пусть оно сбудется! Укройте меня! Найдите мне комнату!»
Комната нашлась в соседнем доме, стоявшем на холме над дюнами. Я написала, что из окон видны деревья и простор, где дети у моря запускают воздушных змеев. Мы тоже будем их запускать.
«Почерк сумасшедшего», – сказал друг, которому я показала написанное крупными буквами письмо после смерти написавшего.
Нет, не сумасшедшего, скорее, детский – такими крупными буквами пишет ребенок, двигая не пальцами и кистью, а всей рукой от плеча. «Дорогая мамочка, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ. И БУДУ ЛЮБИТЬ ВСЕГДА».
Я нашла ему комнату. А он так и не приехал.
* * *
На рис. 1 в натуральную величину (иллюстрация будет добавлена) и рис. 2 (то же самое изображение, увеличенное) дан образец почерка, который в 1920-е годы использовал Ричард Энтон, очевидно для защиты своих рукописей от нежелательного внимания. Профессор Иоахим Грайхен установил, что большинство текстов – наброски прозаических произведений, которые позже автор переработал и опубликовал. Хотя в 1931 году он вернулся к своему обычному почерку, см. рис. 3 (там же); он имел обыкновение менять размер букв. Например, в личной переписке он часто писал печатными заглавными буквами: «МНЕ НАДО, Я ХОЧУ. МНЕ НАДО, Я ХОЧУ».
* * *
Обожаю мягкий климат. Сижу себе у бассейна, отдыхаю. Мои письма словно дневник. Я делюсь своей жизнью с другим. С тобой. Надвигается гроза. Может быть, стоит через описание погоды (или природы) передать терзания души? Когда пишу, я успокаиваюсь. Что-нибудь тихонько напеваю. Дрожу от желания.
* * *
Желание молниеносно, да почта работает медленно. Из-за этой медлительности мои письма устаревают, еще не успев попасть на бумагу, и что бы я ни
