Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

В шестиэтажке, где мне крупно повезло найти квартиру по более или менее стабильной цене, произошел пожар, ничего серьезного. В квартире на пятом этаже наркоман поджег диван, набитый конским волосом. Повалил дым, черный едкий дым, ничего серьезного. Я продрог, выскочив без пальто на улицу, а ты бросала монетки в автомат с газетой Times. Так мы познакомились. Увидев, что я на тебя смотрю, ты спросила о пожаре. Ничего серьезного. Мы прошли мимо пожарных машин, чтобы попить кофе на другой стороне улицы. Это было в январе прошлого года, теперь я спрашиваю серьезно. Почему ты меня бросила? Неужели тебя не обижает его безразличие? Что это за белая бумага у меня на столе? Я хотел написать тебе письмо. Могла бы ты полюбить меня снова, как думаешь? Но нет, наверное, писать не буду.

* * *

Письмо, которое так и не отправили, – призрак.

Письмо, которое не дошло до адресата, – еще два типа призраков: то, которое затерялось (на почте), и то, которое вообще не написали, но она уверяет, что написала и что, наверное, оно затерялось (на почте).

Не верьте почте. И тем более отправителю.

* * *

Написать, то есть изложить на бумаге – всё равно что высказать то, что думаешь. Откровенно. Вот почему она тщательно подбирает слова, сочиняя письмо в уме. Но письмо в уме – такое же письмо. Говорят, Артур Шнабель мысленно играл на рояле.

* * *

Действие первое. Картина вторая. «Я к вам пишу – чего же боле? – снова начала Татьяна, попадая в тональность. – Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать».

Свеча на столе мерцает. Или это луна, трепещущая луна светит ярче?

– Пора уж, Таня. Засни скорей, – шепчет няня.

– Ах, няня. Ах, ах, ах…

Но она не ищет утешения на груди у старой доброй няни.

– Ну, ну, душа моя.

– Не спится, няня: здесь так душно! Открой окно да сядь ко мне.

Старушка спешит к окну.

– Знобит, ах, няня, мне бы шаль.

Няня в растерянности замирает у окна.

– Ах, няня!

– Давай спою тебе, голубка.

– Нет, няня, это я спою. Девичьим сопрано. Оставь меня, моя милая старая няня. Я стану петь…

* * *

В этом письме плохая весть. Даже не знаю, как сказать. Поначалу казалось, всё не так уж плохо. Мы были полны надежд. Положение ухудшилось только к концу. Надеюсь, у тебя хватит мужества это пережить. Мне очень жаль, что именно от меня… и т. д.

* * *

Почему люди перестали писать письма. (Об этом много говорят, даже не упоминая телефон.) Люди просто не хотят тратить на письма время, как правило уйму времени, потому что они не уверены в себе. Как только ручка зависает над чистым листом бумаги, они теряются. Бурные мысли отказываются гладко ложиться на бумагу, быстро переходя в голос, отвечающий стандартам… каким стандартам? Сплошные сомнения. Приходится писать начерно.

И потом, письма кажутся такими… однобокими, что ли? И идут долго.

А тут ждешь не дождешься ответа.

* * *

Теперь весть еще хуже. По-настоящему плохая и требует чопорного стиля. Он утешает меня в письме так витиевато и официально, что это просто невыносимо.

* * *

В отличие от влюбленных или лучших друзей, дети и родители не радуются и не отчаиваются от мысли, что могли бы не встретиться. Им необязательно расставаться, разве что это необходимо.

Евгений приближается к тому, что хочет сказать.

«Батюшка, Вы всегда отличались щедростью и считали, что желаете мне только добра. Я весьма благодарен Вам за ежемесячное содержание, которое Вы мне определили по окончании Кадетского корпуса. Но подобно тому, как Вы всегда поступали согласно своим принципам, я отныне должен поступать согласно своим».

Письмо холодное. Он выбирает стиль полуприкрытой искренности, и письмо превращается в страстное и отчаянное.

* * *

«Письма из Гонконга», как прозвал их вдовец, открыли ему глаза на почти десятилетнюю любовную связь, полную изощренного разврата. Ему и в голову не приходило, что у жены были такие склонности. В письмах были красочно описаны их сексуальные отношения, равно как и ее способность доставлять себе полное удовлетворение в разлуке, в любой момент, даже одетой, на публике (за разговором на коктейльной вечеринке, на читке своих произведений), если удавалось незаметно к чему-нибудь прижаться и всего лишь вспомнить о непристойном наслаждении, которое они доставляли друг другу.

И «он»… всегда «он», почтительно упомянутый во всех письмах: «он» и его подкупающая непритязательность, покровительственное асексуальное присутствие, затишья, без которых она не смогла бы творить. Боже! Неужели его супружеский пыл был для нее просто занудством?

Ну, теперь он ему покажет… Отомстить никогда не поздно. Потом напишут: «убийство в состоянии аффекта». Он покупает билет на самолет в Гонконг.

* * *

Сорокатрехлетний служащий из Осаки на неисправном реактивном лайнере, который беспорядочно кружит и, теряя высоту, несется к горе, сумел преодолеть слепящую вспышку животного страха и, выдернув лист бумаги из блокнота, как и Дюмейн, пишет прощальное письмо жене и детям. Только у него всего три минуты. Остальные пассажиры кричат или стонут, кто-то молится, упав на колени. А им на головы дождем сыплются свертки, багаж, подушки и одежда. Он зацепился ногами за расположенное перед ним кресло, чтобы его не вынесло в проход. Левой рукой сжимая «дипломат», на котором пишет, он торопливо, но разборчивым почерком велит детям слушаться мать.

Жене сообщает, что ни о чем не жалеет: «Мы жили полнокровной жизнью», – пишет он и просит смириться с его смертью. Когда он ставит подпись, самолет переворачивается вверх дном. Он сует письмо в карман пиджака, вылетает мимо соседа к окну головой вперед и, ударившись, милосердно теряет сознание.

Когда изувеченное тело обнаруживают на заросших кедрами склонах горы вместе с пятью сотнями других жертв, то находят и письмо. Представитель «Японских авиалиний» с покрасневшими глазами доставляет его жене погибшего. Письмо публикуют на первых полосах газет, и вся Япония, как один человек, скорбит, не скрывая слез.

* * *

Ее письма так уютно сочетались с одиночеством. Смысл, мотив и оправдание переписке давала разлука.

Вот отрывок одного из ее писем: «Вскоре после этого я прожила месяц на острове с цветущей лавандой, недалеко от побережья Далмации. Я сняла комнату в рыбацком домике и познакомилась с другими туристами, с которыми проводила много времени: мы ныряли с моторной лодки, взятой напрокат, в тени сосен полуострова лакомились жареной скумбрией и свежеиспеченным местным хлебом – лепиньей, в портовом кафе долгими вечерами рассказывали о себе. Первой уехала я, еще до того, как остальные