Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
– Пишите! – кричала я. – Пишите!
Первым, с кем я снова встретилась весной в Женеве, был юрист из Техаса. Мы с ним часто переписывались.
– Ты так отчаянно кричала «пишите», – поддразнил он меня, – будто мы тебя бросили на произвол судьбы. А на самом деле это ты нас решила оставить и двигаться дальше.
Моя гордость была уязвлена. Больше я ему не писала».
Еще один фрагмент письма мне: «…не сочти, что я тебе не доверяю, отдалилась или отворачиваюсь. Когда боишься одиночества, живется несладко».
С другим адресатом, не со мной, она позволяет себе лиричное тремоло.
«На четырех дромадерах дон Педро д’Альфарубейра объехал весь мир, не уставая им восхищаться. Он осуществил мою давнюю мечту. Будь у меня три дромадера! Или два! Я пишу это, оседлав скакуна. Я путешествую по свету, любуюсь его чудесами. Я всегда об этом мечтала в своей единственной и неповторимой жизни. Но тем не менее мне хочется поддерживать связь. Очень хочу поддерживать. Связь. С тобой. И с тобой».
* * *
«Вас, несомненно, обрадует, батюшка, – добавляет Евгений, – что я расплатился с карточными долгами».
Ему хочется выразить сарказм, а может быть, и умиротворить старика.
Зачем ему это, зачем? Неужели он всё еще жаждет отцовского одобрения?
Эту часть, где несостоявшийся поэт доказывает, что он не зря прожил жизнь, нужно исполнять presto, как записку, вызывающую на дуэль.
* * *
Между тем еще один пассажир пишет письмо в самолете перед катастрофой – четырнадцатилетняя девочка, возвращающаяся в Токио после веселых выходных в Осаке у тети, которая водила ее на шоу в театр Takarazuka. Она собирается написать тете благодарственное письмо, когда пилот хрипло делает первое объявление. Девочка поднимает ручку, содрогается, потом быстро пишет: «Я боюсь. Боюсь. Помогите. Помогите. Помогите».
Почерк неразборчивый. Ее письмо так и не нашли.
* * *
Вот тайник со старыми письмами. Старые листы бумаги… Я пыталась их перечитать. Письма моего бывшего мужа. Мы были женаты семь лет и, поскольку собирались быть вместе всю жизнь, предоставили мне творческий отпуск. Я получила стипендию в Оксфорде, уехала на год учиться, и мы каждый день отправляли друг другу письма в голубых авиаконвертах.
В те давние времена трансатлантической телефонной связью без нужды не пользовались. Жили мы бедно, муж был прижимистым. Я постепенно отдалялась, открыв для себя, что могу прожить и без него. Но всё равно писала каждый вечер. Днем я мысленно сочиняла ему письмо. Понимаешь, я к нему так привыкла. Жила как за каменной стеной. Я даже не ощущала себя отдельной личностью. Что бы я ни увидела, разлучившись с ним хоть на час, первым делом соображала, как бы описать это ему. Мы никогда не расставались больше чем на несколько часов, когда он преподавал, а я училась – мы с жадностью ждали новостей. Бывало, мочевой пузырь давал о себе знать, но я не отрывалась от разговора и с письмом шла в туалет. Возвращаясь в полночь с вечеринок, как в те степенные времена ученые мужи шутя называли заседания, мы не раз сидели в машине, забывая вернуться в квартиру, пока улица не освещалась рассветными лучами солнца. Так увлеченно мы перемывали кости его несносным коллегам. Сколько лет прошло в безумной бесконечной болтовне… С тех пор прошло в три раза больше! Как давно это было! Интересно, хранит ли он мои письма. Или, чтобы оправдаться перед второй женой, бросил их в камин? После развода я целый год просыпалась с дурацкой ухмылкой на лице от удивления и облегчения, что я ему больше не жена.
С тех пор я ни с кем не жила как за каменной стеной. На черта нужны эти стены.
Его письма я не перечитываю. Не могу. Но мне необходимо знать, что они в целости, в обувной коробке на дне шкафа. Они часть моей жизни, ушедшей жизни.
* * *
Действие первое. Картина вторая. «Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья я никогда не знала б вас, не знала б горького мученья. Души неопытной волненья смирив со временем (как знать?), по сердцу я нашла бы друга, была бы верная супруга и добродетельная мать».
Чувство Татьяны несомненно. Но как чувство одного человека зажигает такое же в другом? Каковы законы воспламенения? Она может говорить лишь о своем чувстве, высказывать то, что ощущает, начитавшись плаксивых эпистолярных романов о любви.
О неповторимости. «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете, то воля неба: я твоя; вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…» Обещания, клятвы… Разве горячность, с которой мы их произносим, не свидетельствует о том, что есть противоположная сила, забвение? Непреодолимая сила забвения необходима, чтобы закрыть двери и окна сознания и освободить место новому.
Татьяна откидывается на спинку кресла, дрожа протягивает руку к вспотевшему лбу. В беспечном детстве, проведенном среди серебристых берез, ничто не подготовило ее к внезапному сужению мира. Она тщетно пытается представить образы милой сестры, славных, раздобревших папеньки с маменькой. Весь мир сократился до мрачного беспокойного лица Евгения.
Тогда долой прошлое! Пусть оно растает под светом бледной луны, испарится как тонкие нотки парфюма. Без забвения невозможны ни счастье, ни радость, ни надежда, ни гордость, ни настоящее. Без забвения нет ни отчаяния, ни тревоги, ни унижения, ни тоски, ни будущего.
* * *
Другие мольбы о любви, другие виды неуверенности.
Когда я впервые тебя увидел, ты была в полосатой блузке, полотняных брюках, сандалиях и с белым шарфом на шее. В твоих волосах играло солнце. Я сидел за столиком на террасе кафе с видом на Пьяцца-дель-Пополо и смотрел, как ты подходишь. Я даже не подумал о том, что ты красива. Весело рассказывая о том, как ты провела ночь в кутузке в наказание за порванную на глазах у полицейского штрафную квитанцию, которую тебе выписали за превышение скорости, ты села и заказала лимонный шербет. Увидев тебя, я подумал: если сей же час не признаюсь в любви, я пропал. Но не признался. Вместо этого собираюсь написать письмо. Робость одолела.
Теперь, когда я понимаю, что ты красавица, твой образ не выходит у меня из головы. Словно со стереоэкрана меня преследуют твои глаза. Мне не хочется банально говорить, что ты красива. Нужно придумать что-то другое. Обычай и мое пристрастное сердце требуют, чтобы я тебе льстил. Выпрашивал ответное чувство. А у меня в голове лишь благословенные слова: люблю, люблю, люблю.
Я
