Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
Ницше смотрел, как я привередничаю у зеркала, с печальной надеждой, словно гадал, что и ему перепадет какая-то ненужная мне шмутка. Четвероногие друзья всегда тоскуют, если хозяева собираются куда-то уходить. Правильно: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» (Александр Кочетков.)
Размышляя – а не завести ли мне вдобавок и резную трость с медным набалдашником, – я вышел на волю. Пес проводил меня до калитки, с собачьим простодушием веря, что его возьмут с собой в лес – погулять или в город – на работу. Но нет, чудес не бывает. Я оглянулся: безутешный ризен смотрел мне вслед, как Пятница, брошенный Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Не грусти, собакевич, я скоро вернусь, и, возможно, с искусственной костью, слепленной хрен знает из чего, но дивно вкусной.
Закрыв калитку, я услышал призывный свист: с хлипкого балкончика ветхой литфондовской дачи мне подавал знаки поэт Яков Ямбов, ветеран советского андеграунда. Он одной рукой показывал на пластиковую крышку компостной ямы, а второй, растопырив пальцы, умолял: пять минут!
Легенда сопротивления непонятно чему, Яша лет сорок назад сочинил нечто, так и не опубликованное, но заранее обруганное в «Правде», и потому проснулся настолько знаменитым, что писать ему больше не пришлось, вражьи голоса и без того постоянно поминали его через запятую после Солженицына, Войновича, Владимова, Аксенова, Максимова и генерала Григоренко. Оставалось только не портить впечатление. Он и не портил. Жуткий гуляка, выпивоха, бабник, много раз женатый и разведенный, Ямбов дважды эмигрировал: сначала как жертва тоталитаризма, потом просто как еврей, взыскующий исторической родины, но неизменно возвращался, ведь только у нас в Отечестве, ничего толком не написав, можно слыть гонимым гением, которого светлые люди всегда приютят, накормят, напоят, уложат спать, да еще пристроят под бочок вольноопределяющуюся даму, готовую интимно побороться за нашу и вашу свободу.
Некоторые из разовых подруг на какой-то срок становились его женами, он их никогда не бросал, они сами сбегали, не выдержав такого образа жизни, когда, вернувшись из магазина с провизией, можно было обнаружить в супружеской постели голую незнакомку, самоотверженно скрашивающую одиночество витязю демократии, пока законная жена ушла в продмаг. Иногда конфликт заканчивался тройственным союзом, распадавшимся со временем на счастливую лесбийскую пару и одинокого волка потаенной отечественной словесности. К детям, появлявшимся от окказиональных соитий, Ямбов относился с нежным недоумением и вскоре покидал очаг, ссылаясь на то, что плач младенца и воспитательная суета мешают ему обдумывать новый гипертекст. Матери не преследовали беглеца, так как получить с Яши алименты было так же невозможно, как взять сок простаты у египетской мумии.
Однажды я пригласил его в передачу «Свидетель века», и он очень живо рассказывал, как они с Бродским путешествовали по Крыму автостопом, купались голышом в ночном море, умудряясь каждый вечер не только устроиться на бесплатный ночлег, но и задарма хорошо поужинать с домашним вином, а иной раз загорелые нимфы, разомлев от стихов двух странствующих гениев, щедро дарили им свою бескорыстную вагинальную благосклонность. Как тут не вспомнить вещего Котомкина:
Мы голышом купались в Евпатории.
О времена! Не позабыть про них!
Я любовался тайнами, в которые
На пляжном лежаке в ту ночь проник…
Правда, сболтнув про податливых дам, Ямбов осекся, поймав на себе волчий взгляд супруги, она настояла на своем присутствии в студии и сразу же потребовала вырезать из записи кусок про курортный разврат. Потом на меня чуть ли не с кулаками набросилась Манана и приказала, чтобы больше никогда не видела «этого мерзавца и подонка» на «АРТ-канале». Позже всезнающая Роз-Мари растолковала, что у Арамовой в молодости был с Ямбовым бурный роман, они даже сожительствовали, собираясь зарегистрироваться, но Яша буквально накануне загса сбежал, да еще якобы прихватив с собой какую-то домашнюю реликвию. Однако заявлять на него не стали, чтобы не привлекать интерес сплетников и клеветников к знаменитому семейству.
…Отвечая на жалобные призывы, я показал Яше на часы, мол, опаздываю, и успокоил движением ладони, означавшим: вечером непременно исполню все его незамысловатые желания, обычно ограничивавшиеся сигаретой, рюмкой коньяку, ржаным хлебцем и какой-нибудь историей из его бурной творческой биографии. Например, как, будучи в эмиграции, он жил в Париже у знаменитого абстракциониста Саши Доскина и, пока тот мотался с вернисажа на вернисаж, писал за него картины. Поняв мой жест, Ямбов расплылся в жалкой улыбке и в благодарность приложил руку к сердцу. Угораздило же мужика попасть в зубы Бухенвальдской волчицы!
Посочувствовав бедняге, я двинулся к станции. Воздух был прозрачен, как стекла новых очков, только что полученных в салоне «Оптикон-Парацейс». Ажурная паутина трепетала от ветерка между планок ограды. Лиловой толпой меня встречала разросшаяся по обочине недотрога. На участке Инь велела искоренить это красивое растение, покорившее меня в далеком детстве: созревшие плоды, похожие на ребристые торпедки, взрываются, едва к ним прикоснешься, разбрасывая, словно шрапнель, свои семена. Когда у меня плохое настроение, я выхожу за забор или в лес и щелкаю, щелкаю, радуясь, как седой мальчик…
Осеннее оплывающее солнце поднялось над поселком, над двугорбой Лысой горой, увенчанной арматурой подъемника: этой зимой обещают запустить оборудованный спуск. Теплый ветерок молодил сердце и звал в жизнь. Хотелось любви и покоя. Да, это несочетаемо, но счастье таится как раз где-то там, в этой несовместимости. Я еще раз набрал номер Славы, снова – абонент недоступен. Что же это такое?! Меж тем в моем теле уже появилось пока еле ощутимое волнение – « Елды-батыр» начал свое возбудительное действие. «И кричит душа моя от боли, и молчит мой черный телефон» (Заболоцкий).
Наш тупик Урицкого упирается в березняк, где вчера мы набрали с Ницше целый пакет польских грибов и услышали редкую в нашей семье похвалу – « добытчики». До вечера Инь успела засолить их под гнетом. Вот черт, забыл отдать ей утреннюю порцию, оставил на крыльце! Ну, ничего, заметит и оприходует. Жена у меня наблюдательная, даже слишком.
Свернув на улицу Розы Люксембург, я прямиком направился к платформе Лысенковец. Машина в будние дни мне ни к чему, мой заслуженный белый «Ниссан» стоит под навесом, дожидаясь своего часа, а жена разъезжает на маленьком юрком «Пежо» цвета морской волны, и то в основном по окрестным имениям, где обитают
