Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова
– А если любишь – докажи! – предлагал ей свежий, румяный от сытной деревенской еды, отдохнувший Ильдар. – Пойдем, я знаю, где можно уединиться.
Она вяло отнекивалась и густо краснела перед сновавшими мимо врачами – они смотрели на них с усмешкой, словно все понимали.
Через месяц интенсивной терапии и лечения антибиотиками Роберту значительно полегчало, но говорить о выписке было еще слишком рано. Ежедневно какую-нибудь мамочку просили выписаться, оставив ребенка на попечение врачей – больница была переполнена иногородними, к тому же питания для родителей не предусматривалось. Сердобольная нянечка кормила Алию остатками каши, собранной с тарелок.
Она же надоумила Алию устроиться в больницу уборщицей.
– Тогда тебя точно домой не отправят! И еды как сотруднице предоставят! – сказала она. – Зарплата, конечно, слезы, но, главное – сама сыта будешь и сынок под присмотром!
Теперь спозаранку Алия мыла больничные коридоры и лестницы, а потом, наспех проглотив тарелку горячей каши («До обеда жить можно») и стакан сладкого чая, шла к сыну. Она быстро научилась распознавать у него признаки приближающегося удушья и умело купировала его. Сама научилась ставить уколы и капельницы, ловко попадая в вену с первого раза. И именно Алию звали мамочки из других палат, когда не могли дождаться помощи дежурной медсестры.
– Тебе надо учиться, девочка, – заметил ей как-то главврач, когда она, с досадой отобрав у медсестры катетер, с легкостью вставила его в ручку сына, а тот даже не поморщился. – Учиться по-настоящему, а не тряпкой по полу махать. Слышал, как про твою легкую руку тут рассказывают мамочки. Я бы сказал про талант целителя, да только пока талант получат – век учат. Учись. Пока еще не слишком поздно! – Он пристально посмотрел ей в глаза и явно хотел добавить что-то еще, но передумал. Вместо этого он серьезно пожал слабенькую руку черноглазого мальчонки и перешел к другой койке.
Так, как в больнице, Алия больше не молилась никогда в жизни. Положив Роберта спать, она облокачивалась на широкий подоконник больничного коридора и, подняв глаза к звездам, молилась. Горячо, неистово она просила Бога послать ее малышу выздоровление, читая молитвы, услышанные в детстве от Хаят. Заливаясь слезами, просила прощения у отца, считая, что болезнь сына дана ей в наказание за грехи ее.
– Аллам, только пошли Роберту исцеление! – просила она, сложив руки лодочкой перед собой. – Я исправлюсь, обещаю! Всю свою жизнь я буду помогать другим людям, нуждающимся в моей помощи! Попрошу прощения у всех, кого обидела! Молю об одном – верни моему сыну здоровье! Пусть Роберт выздоровеет и забудет о своей болезни! Пусть растет и радуется жизни! Не наказывай его так жестоко! Лучше накажи меня – дай мне забрать его болезнь, прошу тебя!
О том, что ее молитвы были услышаны, Алия поняла в день выписки сына. Вручая ей документы на выписку, главврач сказал:
– Ну что, практически здоров! Теперь – полноценное питание, режим дня, своевременное посещение врача, физическая активность и, в общем-то, все! Остальное должны сделать возраст и время. Не допускайте простуд, держите при себе на всякий случай ингалятор. А вы сами как, поступать не надумали?
Пока Алия что-то смущенно бормотала о необходимости ехать домой и строгом муже, врач порылся у себя в ящике стола и выудил оттуда брошюрку.
– Вот здесь – адрес медучилища, – сказал он, черкая ручкой. – И список предметов для поступления! Поступившим студентам предоставляется место в общежитии!
– Спасибо, – Алия, окончательно смутившись, взяла брошюру и прижала ее к себе, как драгоценность. – Спасибо вам за все! Я буду поступать, обещаю! До свидания!
– А если муж будет драться – пригрозите ему милицией, – неожиданно строго добавил главврач и, кивнув на прощание Алие, углубился в документацию.
Глава 22
Когда Лизка впервые переступила порог квартиры Георгия Михайловича, ее поразила общая захламленность жилища. В нос ударил запах грязного белья и пыли, в темной прихожей она тут же споткнулась о какие-то ботинки и чуть не упала.
Пока доцент шарил в ящиках комода в поисках фонарика (лампочка в прихожей не горела), Лизка, скинув обувь и сняв с Никитки пальтишко и ботинки, прошла по длинному узкому коридору в комнату и едва не присвистнула от изумления. Да, удивляться здесь было чему…
Огромные стеклянные шкафы тянулись вдоль стен и заканчивались где-то высоко под потолком. Книги на полках стояли стройными рядами, словно солдаты на параде, – пожалуй, шкафы были единственным местом в квартире, где царил идеальный порядок. Сама комната – очевидно, служившая хозяину и гостиной, и рабочим кабинетом, ни уютом, ни чистотой похвастаться не могла.
Книги лежали здесь повсюду: на столах, на черном кожаном диване, на креслах и даже на полу. На широком столе у окна книги лежали раскрытыми, ожидая своего часа, тут же валялись толстые тетради, исписанные быстрым угловатым мужским почерком. Запыленные, почти черные от уличной грязи окна практически не пропускали дневной свет, закрытые тяжелыми зелеными портьерами. Где-то под потолком торчала одинокая лампочка.
Перешагнув через стопки книг, Лизка открыла дверь на балкон, чтобы впустить свежего воздуха в это пропахшее книжно-библиотечным духом затхлое помещение. Балкон был роскошен по всем меркам: большой, с широкими эркерными окнами, но… такой же захламленный и грязный, как и вся квартира. На полу и открытых полках стояли пустые литровые и трехлитровые банки.
Лизка захлопнула дверь на балкон и с осторожностью уселась на диван, прижав к себе притихшего сына. На душе было погано и неуютно, словно мерзкая холодная осень переселилась с улицы к ней в сердце навсегда. Мысль о матери, оставленной на руки тетке, вяло шевельнулась в сознании, вызвав слабый укол молчаливой совести.
– Ничего, сыночек, ничего, – она сильнее прижала к себе сына и поцеловала в родную макушку, – нам сейчас самим надо на ножки встать, а потом и о матери подумаем. В конце концов, у нее еще и сын есть! А сын у матери – первый помощник! Запомни это! Ничего, все отмоем, отчистим, да? Ну-ка, посмотрим, где тут спальня.
– Ты уж, Лизонька, прости меня, – говорил Георгий Михайлович, уплетая огромную яичницу из деревенских яиц – подношение Анны Никитичны, – за неустроенность эту. Я, признаться, бытом мало интересуюсь. Раньше, когда мама жива была, она чистоту поддерживала, давая мне возможность работать. А я, конечно, запустил все, запустил. Да и трогать ничего после ее смерти не хотелось – пока все остается как есть, она словно жива, понимаешь?
– Понимаю, а в коробках что? – деловито поинтересовалась Лизка. – Ну, тех, которые в коридоре стоят?
– Там, кажется, сервиз, люстры, чешский хрусталь. Я особо не рассматривал, зачем это мне? Хотел даже коллегам перепродать на кафедре, да все как-то руки не доходят. Просто в свое время была возможность все это получить почти за копейки.
– Понятно, ну, ты не возражаешь, что я все открою, вытащу и расставлю? – сказала Лизка больше утвердительно, чем вопросительно. – Ну и чудненько! Завтра же и начну!
– Распоряжайся, Лизонька! – растрогался Георгий Михайлович, собирая остатки томатного соуса кусочком хлеба и в блаженстве отправляя себе в рот, – Ммм, спасибо тебе, ты чудесно готовишь! После смерти мамочки обо мне никто еще так не заботился.
«Спасибо, милая» – эту фразу теперь Лиза слышала почти каждый день. Георгий Михайлович оказался благодарным человеком и считал своим долгом оценить все старания Лизаветы.
– Спасибо, милая! – восторженно сказал он, обнаружив надраенную до блеска квартиру. Все – полы, окна,
