Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова
Сама невеста, беспрестанно улыбаясь предполагаемому супругу, подкладывала ему на тарелку самые лучшие кусочки. «Ешьте, ешьте», – говорила она, прикрывая рот рукой. Нижняя челюсть ее выдавалась слегка вперед, обнажая в улыбке на редкость некрасивые крупные и неровные зубы, напоминающие лошадиные. Зная об этом, Дарья постаралась сместить акцент с челюсти на глаза. Она густо подвела их черным карандашом и нарисовала на рыжих бровях две тонкие темные линии, пытаясь придать себе очарование чужого лица.
Георгий Михайлович послушно съедал все, что было положено ему на тарелку, ни на секунду не прерывая увлеченного разговора с Лизой. Лиза, за ночь осилившая пару рассказов Чехова (среди них была и «Душечка») и словно невзначай упомянувшая об этом в разговоре, моментально стала фавориткой доцента, охочего до бесед на литературные темы. На Дашу он вообще не обращал внимания, что крайне расстраивало ее – почти сорокалетнюю женщину, отчаявшуюся выйти замуж.
– Ты зачем ее позвала? – напустилась Дарья на Никитичну, вытолкав ее в кухню. – Пустила свинью за стол – она и ноги на стол!
– Да ведь я по-соседски помочь попросила! – оправдывалась Никитична, сама донельзя раздосадованная наглым поведением Лизки. – Кто ж знал? А ты тоже хороша! У нее жениха отбивают, а она молчит и улыбается! Ты поговори с им, скажи, что тоже книжки любишь читать!
– Да терпеть не могу я читать! – Дарья сорвала с себя передник, бросила на стул. – Пойду я, Никитична! Не судьба мне, видно, замуж выйти!
– А ну погоди, торопыга! – старуха схватила ее за руку. – Будет тебе вековухой ходить, тошно одной жить, знаю я! Даже дуб в одиночестве засыхает, а в лесу целые века живет. То-то же. Щас мы ее спровадим! Мне Лизка в качестве невестки даром не нужна!
– И представьте себе, еще Лев Николаевич Толстой восхищался чеховской Душечкой, как воплощением идеальной женщины! Да-да, вижу ваше удивление, ведь эта героиня принадлежит больше к бездуховным и беспринципным… Что такое, бабушка?
– Лизка, там Катерина зовет тебя! – ничуть не покраснев, соврала Никитична, усаживая за стол твердой рукой Дарью. – Поди, помочь надо чем. У Лизаветы мать болеет, да и ребенок у нее маленький, – пояснила она внуку, надеясь отвратить его этим от Лизки.
– Да, пойду я, – Лизка почти с облегчением поднялась – изображать на лице отсутствующий интерес ей удавалось с большим трудом.
– Подождите, мы же еще не договорили! – Георгий тоже поднялся, взял со спинки стула свой пиджак. – Давайте я помогу! Если что-то нужно перенести, подвинуть – вы скажите, Лизавета Петровна, я всегда рад вам помочь. Редко встретишь девушку, настолько увлеченную литературой!
– Ну вот, что я говорила! Не нужная я никому, так и помру в старости одна! – горько сказала Дарья, едва за Лизкой и Георгием закрылась дверь. Никитична молчала. Дело для нее принимало нешуточный оборот.
– Скажите, Лизавета Петровна, а как вам вообще тут живется, в сельской местности? Наверное, вашей утонченной натуре ужасно не хватает светской жизни, культурных мероприятий? – спросил Георгий, придерживая Лизу под локоток. Лизавета между тем отнюдь не притворялась, что скользит по жидкой грязи, норовя съехать в ближайшую лужу – ноги в тонких ботиночках разъезжались сами собой.
– Да… – протянула она, не вникая в смысл вопроса. Собеседнику было достаточно ее активного слушания, и по большей части разговор Георгий вел сам с собой, довольствуясь кивком головы Лизы или этим вот понимающим и многозначительным «дааа».
– Понимаете, я… – Лизка, удивленно обернувшись, заметила вдруг, как волнуется Георгий. – Я человек немолодой, со своими сложившимися привычками, взглядами. Но в вас, Лизонька – вы позволите так называть себя? – в вас я чувствую родственную душу! У нас с вами так много общего, мы оба увлечены литературой, и… Знаете, я думаю, что мог бы составить ваше счастье.
– Мое счастье? – озадаченно повторила Лизка. – Вы что же это, Георгий Михайлович, мне предложение делаете?
– Да! – серьезно ответил Георгий, улыбаясь ликованию в Лизкиных глазах. – И ребенок, думаю, не будет помехой в достижении семейного счастья! Обещайте подумать!
– Обещаю, – выдавила из себя шокированная Лизка. – Нет, нет, Георгий Михайлович, заходить не нужно, я дальше сама! Да, сама! Спасибо, что проводили!
Едва не пританцовывая от счастья и так легко сбывающихся надежд, Лизка влетела в горницу и тут же споткнулась о большой чемодан, стоящий у порога. Чемодан был необъятный, коричневый с металлическими уголками, и принадлежал Лидии Ивановне, тетке Лизы.
– Здрасьте, теть Лид! Маму проведать захотели? – весело спросила Лизка, убирая чемодан в сторонку.
– Как тебе не стыдно, Лизавета? – Лидия Ивановна в бешенстве поднялась и показала на ворох белья, лежащего в углу. – Как тебе не стыдно?! Мать на черных-пречерных простынях лежит – цветом с землей сравнялись! Суп прокисший по три дня ест! А ты носишься козой по гостям, да еще больной матери ребенка своего оставила! Хорошо, что я приехала! Я тут живо порядок наведу!
– Хотите порядка – наводите его сами! – Лизка пожала плечами, прошла к своему шкафу и вытащила оттуда дорожную сумку. – Недолго вам меня, грязнулю такую, терпеть осталось – уезжаем мы с сыночком! Мне надоело тут сиднем сидеть да выслушивать, какая я неряха да неумеха! Сами готовьте, мойте, судно из-под нее выносите, если думаете, что это так легко! А с меня хватит! – и она принялась запихивать свои вещи и вещи Никиты в сумку.
– Лиза! Лизавета! Куды собралась, скажи хоть?! – взмолилась с постели Катерина Ивановна. Умытая, причесанная, накормленная, на свежих простынях она смотрелась бледнее обычного. Руки ее, сложенные поверх одеяла, заметно дрожали.
– Начинаю новую жизнь! – торжественно объявила Лизка. – Выхожу замуж за доцента! В гости приглашу, как устроюсь. Не хочу больше на вашей шее тяжким грузом висеть! Я ж вижу, как мы с Никиткой вам всем поперек горла стоим! Ну вот и хватит с нас, да, мой хороший?
Глава 21
Когда она вдруг стала виноватой во всех смертных грехах, Алия и сама толком не понимала. Кажется, это началось спустя месяц после их с Ильдаром свадьбы. Свадьбы, на которой не было ни Хаят, ни ее братьев, ни, конечно, Абдулхака.
Сабира – мать Ильдара – и не скрывала своего недовольства безрассудным поступком сына. Не принятая никем из своей родни, после похорон отца Алия пришла в дом к своему будущему мужу – без приданого, без смены белья, в руках – старенький потертый чемодан и стопка книг под мышкой.
– Что, Абдулхак на приданое единственной дочери так и не наскреб? – надменным голосом спросила властная женщина, державшая в страхе не только дочерей и сына, но и собственного мужа – крепкого, физически выносливого, не старого еще мужчину. – Видать, невыгодно было медом-то торговать? Или ты все отцовские денежки на книги спускала? Ты гляди, я тут ученых в своем доме не потерплю! Мать у меня неграмотной родилась – неграмотной и померла, а всех детей своих в люди вывела! Ни одна из нас без штанов в дом к свекрови своей не явилась! Да я с собой три сундука с добром всяким привезла! Постыдилась бы в дом мужа без штанов приезжать! Тьфу, бессовестная!
С тех самых пор, как Алия переступила порог неприветливого дома, свекровь так и называла ее – «ыштансыз»
