Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова
– Па, твоя очередь, – ущипнула его Лилиана.
И Дубров пошел. Отчего-то стало страшно, будто оказался у школьной доски с невыученными уроком. Где там вдовый учитель, пусть подскажет. Священник выглядел уставшим, он и в часовне таким показался, и это разозлило Дуброва. Где благодать, которая должна литься из него? Какая может быть усталость в его годы? Отец Сергий улыбнулся. И от этой улыбки стало чуть спокойнее. Не такой священник и черствый.
Он не мог потом вспомнить, как и что говорил, но семья сказала по пути домой, что он «присел священнику на уши» на неприлично долго. И допытывались, о чем он так долго рассказывал священнику и что тот ему отвечал. Дубров попытался отмахнуться тайной исповеди, но они лишь дружно запротестовали и вывалили все, что сами говорили. Оксана сказала, что священник ей не очень понравился, молодой и неопытный, жизни не знает, да еще внешность его отвлекает, нельзя таким доверять. Красивые всегда коварные, заключила она. Лилиана запротестовала, что не все красивые коварные, ведь она не такая, и мать ответила дочери, что она-то и не такая красивая, как священник. Лилиана расплакалась. И Оксана стала утешать ее, говорить о харизме. А Дубров думал, что все-таки матерям лучше говорить своим дочкам о красоте. Павлу священник предложил больше общаться с людьми.
– Банальщина, – заключил Павел.
– Доченька, а ты? – пыталась помириться Оксана.
– А я пожаловалась на холодную мать, и отче посоветовал послать ее куда подальше.
Дома все разошлись по комнатам. От ужина отказались не сговариваясь. Дубров лишь сказал, что завтра отправится на воскресную службу, священник велел причаститься, и если кто-то хочет с ним, то в семь тридцать он будет ждать в машине.
У себя он сел в кресло и впервые порадовался отдельной спальне. Сейчас ему очень хотелось побыть одному. Понять, что же с ним такое произошло, почему он вдруг вывернул свою душу перед незнакомцем. «Узнать у Котовского про гипноз», – сделал он заметку в телефоне.
Он долго не мог уснуть, какие-то обрывки разговора со священником к нему все-таки возвращались.
– В школе нас учат уважать других. Христос нас учит уважать и любить себя.
– А как полюбить себя?
– Принять.
Дубров проснулся затемно, спустился на кухню, открыл холодильник и стоял, пока не услышал писк. Закрыл. Вспомнил, что собирался на службу. Поэтому выпил воды и прошел в кабинет.
Дом спал. На экране телефона висели непрочитанными несколько сообщений: с семечкой пока нет понимания, территория сомнительная, с проводкой в охотничьем доме все хорошо, но нужно делать новую канализацию, не септик, кабан снова напал, нужно протянуть оградительный провод… Хоть бы одну хорошую новость.
Ровно в семь тридцать появилась Оксана. Дубров обрадовался. Сильнее, чем он сам от себя ожидал. Захотелось ее поцеловать, но он едва коснулся ее мягкой щеки.
Ехали молча. Слушали радио. Дубров иногда поглядывал на жену. Ему даже не хотелось обсуждать ночные новости, будто они могут спугнуть что-то прекрасное, что появилось в ней. А может, всегда было, просто он не замечал. Ему хотелось свернуть с дороги, спрятаться в каких-нибудь камышах и целоваться. Так долго, чтобы губы саднило. Но он сделал радио погромче и крепче сжал руль.
У храма было припарковано несколько машин, в том числе «нива» из его парка, на которой любил ездить Котовский. Дубров в очередной раз поразился своему помощнику. Даже захотелось поднять ему оклад, но он мысленно пожурил себя за старческую сентиментальность. Котовскому и так хорошо платили. Так хорошо, что, возможно, даже в своей Москве он получал бы меньше. Это не нравилось Оксане. Каждый раз, когда она подписывала платежную ведомость, тяжело вздыхала и подсчитывала, сколько можно было бы сэкономить за год, будь у Котовского не раздутая зарплата. Иногда она вопрошала, куда он тратит деньги. Семьи нет, девушки тоже, одевается на рынке, ест мало, в отпуск не ездит. С ним явно не все в порядке. Но Дубров игнорировал опасливые соображения жены. Он слишком любил Котовского.
В храме было чуть теплее, чем накануне, но Оксана не стала снимать свою норковую шубу. Дубров искал взглядом Машеньку. Невзрачные, несчастные женщины его не привлекали, но что-то в ней его заинтересовало.
– А это что за пигалица? – спросила Оксана.
– Дочка Антона, – ответил Дубров. – Почему пигалица?
– Вид у нее такой.
– Какой?
– Пигалицы.
– Что это за слово вообще?
– Вообще, это птица, но и невзрачную женщину можно так назвать.
– Она ребенок.
– Еще и без платка, – вздохнула Оксана.
Дубров вгляделся в девочку. Обычный подросток, как и все, правда без розовых прядей, как делают сейчас многие, и без блесток на лице. Лилиана часто клеила стразы в уголки глаз. Только дочке сторожа шестнадцать или семнадцать, а его Лилиана уже женщина.
Отец Сергий вышел из алтаря в слишком дорогой для этого места фелони. Служба началась.
– Ты только глянь на него, – шептала Оксана. – А этот мальчишка теперь пономарем подвизается?
Первое относилось к священнику, второе – к сыну погорелицы Матвею. Дубров никогда не замечал за женой склонности к сплетням. Они могли обсуждать с Лилианой звездные новости, но никогда не говорили о ком-то из реальных людей в таком тоне. Он посмотрел на Оксану. В белом платке, с напудренными персиковыми щеками, она походила на ту девчонку, которую он повстречал на четвертом курсе института. Она не была канонической красавицей, но покорила его своим чувством юмора, достоинством и какой-то нетипичной для женщины волей.
Запели. Дьякон, две старухи и Машенька. Старухи немного оттеняли ужасное пение Машеньки. Она не могла попасть ни в ноты, ни в такт. Жалкое зрелище. Отец Сергий пел хорошо. Даже слишком для сельского священника. Но как бы священник ни старался, все равно все портили бабки и Машенька. Причастие Дубров принял из рук отца Сергия, даже не задумавшись о гигиене, о чем он не мог не размышлять при отце Никите, брезговал, за что и был несколько раз отлучен от евхаристии. Отец Сергий ловко протирал ложку после каждого, чего никогда не делал отец Никита. Даже в разгар пандемии.
После службы Дубров стоял посреди храма. Оксана с кем-то разговаривала, она смотрелась нелепо в этом бедном храме в своей дорогой шубе. Священника обступили. У него снова был уставший вид, о чем ему громко заявила жена сторожа. Надо дать денег, подумал Дубров, но потом вспомнил, что у него нет наличных. Для таких целей у Котовского всегда были купюры при себе. Но и Котовского нигде нет. Его не было и на причастии.
Дубров подошел к церковной лавке. Машенька
