Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

и от кого – от сумасшедшего фанатика, – не позволили сдаться. В то, что отец Никита к старости стал фанатиком, не верили только такие же фанатики, как он. А после смерти матушки он и вовсе потерял связь с реальностью. Стал говорить то, что в РПЦ сочли бы ересью, но, так как он исправно отправлял прекрасные отчеты и каким-то образом нравился благочинному, епархии до него не было дела. А у Дуброва не было таких связей, чтобы приструнить зарвавшегося священника. Поэтому не оставалось ничего, как нанять лучших юристов, чтобы судиться за несколько соток земли до тех пор, пока бедный приход и епархия вместе с ним не истечет слезами от судебных издержек.

Отец Никита устраивал настоящие облавы на гуляющих в парке или отдыхающих на благоустроенном Дубровым пляже. Он и десяток его самых верных прихожан (большей частью из казачества) могли заявиться и начать «проповедовать», иногда нагайками, чем вводили отдыхающих в ужас. Никитчане, как их стали называть, обещали ад не только после смерти, но и при жизни. Кто-то не обращал внимания на странных проповедников, кто-то принимал бой, а кто-то быстренько собирал вещи и уходил, боясь потом снова появляться в этих местах. Дубров нес убытки. Они едва ли могли создать финансовую брешь, все-таки он был талантливым предпринимателем, но наносили репутационный урон. Его мало волновали простые туристы, съехавшие с трассы «Дон» по пути на море. Его беспокоили те, кто мог на много лет вперед решать судьбы не только людей, но целых регионов, если не государств.

Чем больше делал Дубров для Богданова, тем каким-то образом больше становилась власть отца Никиты. Ходили даже слухи, что он исцелял больных. И Дубров, богобоязненный в душе человек, верил этим слухам и начинал по-настоящему опасаться отца Никиту. Он почти отчаялся и хотел пойти на примирение, как Бог ответил на молитвы и в его жизни появился Котовский. Дерзкий, молодой, с амбициями, он будто вдохнул такую же молодость и кураж в самого Дуброва. И война вспыхнула с новой силой. Откуда-то вдруг появился бывший партнер по первому бизнесу и подарил Дуброву икону взамен на услугу, которая Дуброву почти ничего не будет стоить, но так много будет значить для этого самого партнера. Ничего особенного в этой иконе не было, но Дубров страстно ее полюбил и первое время хранил в своем кабинете, но потом выставил в часовне, куда и пошел с проклятиями отец Никита со своей паствой. Дубровскую часовню он не проклял, а какое-то время стоял перед образом, потом пошатнулся, сказал что-то, что невозможно было разобрать, и упал. Скончался дома. В своей постели, в окружении его самых преданных фанатов.

На похороны отца Никиты приехал даже представитель епархии, видевший старика в первый раз, но наслышанный о его горячем сердце, которое настолько разгорячилось, что не выдержало. Взглянул представитель и на икону, около которой так патетично упал священник. «Интересный образчик», – отчитался представитель в митрополии. Антон же со слезами хоронил отца Никиту, которому служил больше десяти лет, и с тоской думал, кто-то теперь будет вместо него. Андрей тоже пришел на похороны, но только чтобы плюнуть на могилу того, кто столько лет публично обвинял его жену, мать его дочери, в прелюбодеянии и даже в блуде, называл Аню бастардом, женского наименования для незаконнорожденного он не знал.

Антон не мог простить брату плевка на могилу, Андрей не мог простить брату плевка в душу.

Такую историю рассказали отцу Сергию Люся и Катуся, когда он впервые оказался у них дома. Он тогда только прибыл на своей голубой «тесле» в Богданов, а паства, все еще преданная отцу Никите, встречала его у ворот храма, будто готовясь вовсе не пустить на порог. Сначала они возмутились его машиной, потом всем его видом, потом отсутствием матушки и детей и ушли. Стали ездить в Андреевский храм. Потом до Сергея доходили слухи, что настоятель Андреевского храма уже не рад столь рьяным последователям, но избавиться от них не мог.

Глава 5

Дубров

Дубров сидел в кресле их домашнего кинотеатра и пытался смотреть что-то из Джармуша. Фильм, за который проголосовало большинство. Все, кроме самого Дуброва. Никто не поддержал шедевр Кулиджанова. Теперь он пытался сосредоточиться, но постоянно зевал. Мысли его беспорядочно кружили по парку «Дубрава» и по снежному городку, где катались на ледянках, по охотничьему дому, в котором меняли проводку, а потому он стоял на стопе, неся хозяину убытки, по замороженной стройке новой гостиницы, по вчерашней встрече с попом, который наконец изволил явиться в часовню. Дубров дышал ему в спину, пока тот монотонно читал Часы. В самом деле, как можно так холодно относиться к своему служению. Дубров считал себя активным православным, пусть в последние годы ему пришлось обходиться без регулярного причастия, но он старается жить по закону. Много жертвует, много помогает ближним, много делает для своего родного хутора. Ему удалось за каких-то двадцать лет превратить полуразрушенный Богданов в туристическое место с собственным парком развлечений не хуже Диснейленда, с чистой рекой, русло которой много лет было пересохшим, заповедником, где можно снять охотничий домик и пожить без связи, вдали от городской суеты, с кинотеатром, где прокатывают только «правильные» фильмы. Он построил часовню. И в ней бесподобная копия Казанской иконы, которую Дуброву подарил его старый приятель перед отбытием в места не столь отдаленные. Не каждая часовня может таким похвастаться. Когда старик в ней внезапно умер, Дубров не мог отделаться от мысли, что того настигла кара Господня, и с нетерпением ждал нового священника. Но какое же он испытал разочарование. Новый священник оказался не только слишком молодым, слишком независимым, слишком образованным и прогрессивным (Дуброву хотелось чего-то простого), но и, по слухам, слишком оберегаемым митрополией, а может, и кем-то повыше.

Кто-то пнул его в бок. Дубров всхрапнул.

Эти семейные выходные давались ему тяжело. Сколько всего он мог бы сделать, если б не приходилось общаться с семьей. Он любил семью. Любил жену. Женщину, с которой вместе строил свое дело, женщину, которая никогда его не укоряла, не унижала ревностью, женщину, благодаря которой он стал тем, кем стал. Любил детей. Сына, который не взял от отца, кажется, ничего, и дочь, которая иногда его смешила. Хотел бы он других детей? Он думал об этом, слишком часто, чтобы такие мысли считались нормой, но быстро переключался на что-то другое: поля, пшеница с которых обеспечивала все его проекты, небольшую угольную шахту в ста пятидесяти километрах к западу, почти на границе, что-то с ней будет… Заняться бы еще семечкой.

Дубров