Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова
– Там ледяные скульптуры и глинтвейн, – сказал он.
– У нас горячая йога в пять.
– Пусть хотя бы дети…
Лилиана шикнула на него, не отрываясь от экрана, Павел не ответил. Никто не хочет тут находиться. Все ждут окончания выходных, чтобы разойтись по своим делам. Оксана займется бухгалтерией, Дубров так и не смог доверить это человеку извне, Лилиана продолжит какую-то учебу, чтобы прикрепить на стену очередной сертификат, Павел… А чем он занимается, Дубров не мог никак понять. Как-то он спросил, не в казино ли играет его сын, тот что-то ответил про крипту и блокчейны. Дубров решил озаботиться этим вопросом и выяснить подробности. Хотя бы не наркотики.
Горячая йога и правда помогала больной спине, но ему не нравилась учительница. Она всегда потела так, что пот стекал по ее острым ключицам в ложбинку между грудей, которые как-то в один из тренировочных дней стали на два размера больше. Когда он спросил у жены, заметила ли она, Оксана обиделась.
Дубров смотрел на падающий за окном снег, думал о полях, охотничьем доме, часовне, когда жена вдруг громко сказала:
– Если тебе так невыносимо, давай разъедемся.
Немолодая, уставшая, но все-таки любимая женщина ждала чего-то. Ей тоже надоело. Он ей надоел. Как бы Дубров ни пытался, он не мог показать ей, что все еще любит ее. Не мог говорить открыто, ртом, как выражалась Лилиана. Он не думал, что спустя двадцать пять лет нужно доказывать свою любовь. Ему казалось, что достаточно того, что он и так делает: обеспечивает их, не заводит постоянных любовниц, не заставляет детей работать, уважает и, самое главное, любит жену. Нет, этого недостаточно.
Оксана предложила раздельные спальни пару лет назад. Где-то вычитала, что нельзя спать в чужой ауре. Да и храпел Дубров громко и раздражающе. Для него разные спальни стали ударом. Он не верил во все эти рассказы про личное пространство. В его понимании муж и жена должны спать вместе, даже если кому-то не дается этот сон. О разводе он не думал, даже когда Оксана угрожала им, а она регулярно это делала. Он, как и большинство мужчин, считал, что женщине за сорок не стоит тешить себя иллюзиями о повторном браке. Вслух он свои мысли не высказывал, но догадывался, что жена думает так же.
Он вдруг ощутил такую тяжесть в груди, что стало трудно дышать. Лилиана как-то рассказывала про панические атаки. Он смеялся, но теперь подумал, что, может, это она самая. Паника оттого, что его засасывает какое-то болото из забот. Из-за снега могут погибнуть озимые, шахтерский профсоюз приведет к банкротству, замгубернатора вечно занят, чтобы приехать на охоту или хотя бы рыбалку, эта тяжба с церковью, не сдалась ему эта школа, но им, видите ли, претит его гостиница по соседству, и жена, вдруг ставшая такой… какой, он не мог сказать.
Дубров глянул на часы. Почти пять. Никакой горячей йоги он не вынесет сегодня. Нужно что-то для души. И раз священник сделал первый шаг – пришел и прочитал Часы в часовне, значит нет ничего страшного в том, чтобы сделать ответный шаг навстречу.
Через двадцать минут вся семья усаживалась в машину, за рулем сам Дубров. Он подумал, что это будет очень по-семейному, и ему самому хотелось поскрипеть шиповкой по свежему снегу.
Проехали мимо «Дубравы», не без интереса все смотрели на парк и гуляющий там народ. Лилиана попросила на обратном пути разрешить ей скатиться с горки. С этой девочкой что-то не так, думал Дубров. Смотрел даже Павел, хотя обычно он не отрывался от экрана.
Когда они подъезжали к храму, уже звучал благовест. Плохо звучал, безыскусно. Им нужен нормальный звонарь. Учительница музыки и почитательница отца Никиты перешла с остальными в Андреевский храм.
– Ну и дыра, – сказала Лилиана, накидывая платок. – С чего это вдруг сюда, а не в Андреевскую?
– Папа хочет заарканить нового священника, – ответила Оксана и перекрестилась.
Внутри оказалось холодно, поэтому все стояли в куртках. Прихожан было немного: какие-то старухи, школьный учитель русского и литературы, кажется вдовый, Антон с женой и дочкой, молодая пара, Дубров их не знал, неожиданно Котовский. За что любил Дубров его, так это за инициативу. Поп читал, махал кадилом, старый дьякон с молодой женщиной и парой старух пели, выходило ужасно.
Убогая служба, думал он, осеняя себя крестным знамением. И поп убогий. С чего он решил, что сможет исповедоваться и причащаться у такого, с чего он решил, что этот поп вообще чего-то стоит. Ясных глаз и правильных черт недостаточно, должно быть что-то внутри, доброта и чуткость, чтобы приносить людям утешение…
– Цирк какой-то, – прошептал Павел.
Дубров очнулся от своих размышлений и мечтаний о духовнике для себя и увидел, что они уже в очереди на исповедь. Старух священник отпускал быстро. В чем им исповедоваться? В убийстве котят? Чуть задержался учитель. С ним-то что? Жена умерла уже пять лет как, пора двигаться дальше. Антон прошел быстрее старух, святой, наверно, дочка его постоянно крутила локон на пальце, но что-то бормотала, а вот жена его застряла. Дубров знал, что она вела кулинарный блог. И хотя он считал это занятие смешным, все же она, как и он, продвигала их край, и за это он иногда просил Котовского анонимно донатить ей. За блогершей шел незнакомый парень.
– Не знаешь его? – спросил Дубров Лилиану.
– С обсосами не общаюсь.
– Господи, прости душу грешную, – перекрестилась Оксана.
Дубров поискал Котовского, нашел его в задумчивости у мироточивой Богородицы и сделал знак подойти.
– Это кто?
– Матвей, сын погорелицы.
Еще один непредвиденный расход. Так уж сложилось, что местные считают его обязанным помогать им. Они не знают, каким трудом ему достаются деньги, думают, он родился богатым.
– А пел кто? Молодая.
– Машенька. – Котовский сделал воздушные кавычки.
– Юродивая?
– Вов, ну что ты в самом деле? – перебила Оксана. – Какая юродивая?
– У нее матки нет, – пожал плечами Котовский.
– Ты проверял? – хихикнула Лилиана.
– Господи, прости. – Оксана перекрестилась.
Дубров подумал, что это самое грустное, что он слышал за последнее время. Молодая женщина без матки, с полным отсутствием слуха и голоса прислуживает в этом обшарпанном храме. Его недавние мысли
