Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова
– Две свечки, пожалуйста.
– По десять или по двадцать?
– По двадцать, конечно, – сказал Дубров. – А подороже нет?
– По двадцать очень хорошие.
Дубров рассматривал бедную витрину, пока допотопный терминал выдавал чек. Дешевые иконы, металлические и деревянные крестики, наборы для крещения и соборования, несколько книг в мягких обложках, календари. Никакого честолюбия, подумал он про отца Сергия. Или коварный план? Совсем загубить несчастную церквушку, которая даже войну пережила. Что ему тогда будет? Вернется домой. А может, сошлют в еще более отдаленный край.
Он вручил жене свечу, а сам пошел рассматривать иконы. Он помнит их еще с юности, когда им показывали храм как исторический памятник. Никто тогда не понял, что в этой церквушке такого исторического, кроме дыр в стенах. Были бы они от немецких пулеметов, так нет, всего-то местные бандиты. Тут только одна ценность – мироточащая икона Божьей Матери с отверстием от пули у правого глаза. Сначала ее сняли, отправили на реставрацию, но, когда она замироточила, вернули на место. Решили, что это чудо. И вот уже двадцать лет течет слеза из глаза Богородицы. Зимой не течет. Зимой церковь едва отапливается, а потому даже божественные слезы замерзают.
Выйдя из церкви, они остановились на ступеньках. Оксана перекрестилась, а Дубров увидел бредущего вдоль укрытых розовых кустов Котовского. Тот выглядел задумчивым и серьезным, но, заметив Дубровых, сменил выражение на привычное насмешливое.
Они спустились к реке и замороженной стройке. Дубров придерживал Оксану. Верхний Донец закрылся льдом, кое-где виднелись лунки для зимней рыбалки. Дубров глубоко вздохнул, расправил плечи и выпустил облако пара. Берег порос камышом и покрылся мусором, который до заморозки стройки люди Дуброва регулярно убирали. Местных не особенно заботила чистота.
– Ну что за люди, – сказал Дубров.
– Обычные люди, – пожала плечами Оксана.
– Не ценят они родную землю. Все ждут, что кто-то придет и наведет порядок. Им недостаточно, что наставили контейнеров, что райцентр бесплатно вывозит их мусор… Нет, им надо нагадить. В крови у них грязь. Видели их лавку? Это ж смех! Вам свечку за десять или за двадцать, – передразнил он Машеньку.
– Не все такие, как ты.
– А что ты их защищаешь, Оксан?
– Я не защищаю. Просто ты меряешь по себе, а люди разные.
– Люди делятся на сволочей и не сволочей.
– Тебе не понравилась литургия?
– Да при чем тут это?
– При том, что ты вышел из храма чернее тучи. На тебя бедность так действует, я уже поняла.
– Я желаю своему краю процветания, а край не желает принимать.
– Ты много на себя берешь.
– Извини, я не могу, как ты, прятаться за высоким забором.
– Поэтому его таким построил?
Дубров не ответил. Жена права. Он выстроил дом с толстыми стенами, еще более неприступным сделал забор. От кого отгородился? В чем-то был прав старый отец Никита, называя Дуброва проклятым капиталистом. Но не захотел он продолжать эти мысли и резче, чем планировал, обратился к Котовскому:
– А ты где был?
Тот все это время молча смотрел, как дети катаются по льду на санках.
– Надо еще денег дать, – уже мягче сказал Дубров. – Полтинника, думаю, достаточно.
Котовский кивнул.
Дубров взял под руку Оксану и повернул обратно. Он любил ставить пространные задачи в надежде, что Котовский сам разберется, что именно имел в виду Дубров. И Котовский всегда разбирался.
Подходя к машине, Дубров увидел спешащую из храма Машеньку.
– Вас подвезти? – крикнул он ей.
– Мне недалеко.
– Садитесь.
– Ну что ты привязался к ней, – прошептала Оксана.
Машенька огляделась по сторонам. Она не знала, что вежливее – согласиться или отказать. Ее задержку Дубров расценил как согласие, поэтому открыл заднюю дверь и ждал. Машенька осторожно подошла. То, как она карабкалась на высокое сиденье, позабавило Дуброва.
Ехать и правда было недалеко. Она жила в двух улицах от храмовой площади в небольшом кирпичном доме с верандой. За деревянным забором виднелся запущенный садик. Когда внедорожник Дуброва остановился у калитки, в окне показалось лицо женщины. Машенька, краснея, пробормотала что-то религиозно-благодарственное, вылезла и хлопнула дверью, на что Оксана громко вздохнула. Дубров подождал, когда Машенька скроется за калиткой, а ее бабка за шторой, и медленно тронулся. Оксана все это время не сводила взгляда с мужа.
– Что это значит?
– Что?
– Вот это все.
– Я по твоему совету выхожу из крепости.
Больше Оксана ничего не сказала, только щеки ее из персиковых стали ярко-розовыми. Дубров даже подумал, что у нее давление подскочило. Дома она отказалась обедать и закрылась у себя в комнате. Дубров знал, что надо пойти и извиниться, даже если он ничего не сделал, но он не хотел.
О Машеньке он знал немного. Только то, что она была внучкой легендарной Лисавы, которая добилась восстановления и открытия Никольского храма. Именно ей Богданов обязан сохранением статуса исторического объекта до начала двухтысячных. Смогла бы она отстоять этот статус во время большого передела при нынешнем губернаторе?
Должно быть что-то еще. Что-то еще крутилось где-то на задворках памяти. Она не просто внучка Лисавы и прислужница в храме. Машенька не всегда была Машенькой. Когда-то она была Марией, Машей. Красивой девушкой, хотя сейчас это едва можно разглядеть. Дубров хлопнул себя по лбу, взял телефон, проигнорировал сообщения и набрал номер того, с кем не виделся двадцать лет, и спросил:
– Ты помнишь Машу?
Он сидел в своем кабинете и смотрел в темнеющее окно. За дверью слышались привычные звуки дома. Дети, жена, помощники, Галина с еженедельной инспекцией. Дети уже давно не дети. Да и жена… Когда она последний раз была женой? Дубров сжал телефон и постучал им по колену. Какая-то маета росла внутри. Он встал и прошелся по комнате. Пять шагов в длину и четыре в ширину. Он сам проектировал дом, инженерная специальность пригодилась. Ему хотелось небольшой и уютный кабинет с окнами на парк, где каждый день он мог смотреть на людей и на то, как его владения растут и крепнут день ото дня. Ему нравился его кабинет, но сейчас стены давили. Дубров остановился, потрогал свой лоб. Мокрый. Достал из ящика стола тонометр. Сто двадцать на восемьдесят. Может, это опять паническая атака? Лилиана любит рассказывать про свои панические атаки. Как понял Дубров, это неконтролируемое чувство тревоги. Он как раз испытывал тревогу. Что за глупости? Нужно лечь спать пораньше, ведь утром придет учительница йоги и станет гнуть его конечности в разные стороны. От мыслей о йоге стало чуть легче. Да, ему нужно просто отдохнуть.
Дубров сложил тонометр, чтобы горничная не
