Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

нашла и не доложила Оксане, а та не вызвала врача, как обычно делала при малейших недомоганиях, и вышел из кабинета. У спальни жены он задержался, прислушался. Доносился приглушенный звук телевизора. Они с Лилианой смотрели дорамы. Обычно пользовались кинозалом, который специально построили для семейных вечеров, но не сегодня. Она его наказывает. Ему вдруг захотелось войти, лечь на большую кровать рядом с женой и прогнать из комнаты Лилиану. Он уже взялся за ручку двери, но передумал, оделся и вышел из дома. В парке увидел бегущего Котовского. На нем были обтягивающие лосины и легкая ветровка. Лосины Дубров не одобрял, но никогда ничего не говорил Котовскому. Он восхищался собранностью и дисциплинированностью своего подчиненного. Если бы все были такими, как Котовский, мир стал бы лучше.

В парке гуляли парочки, на снежном городке доигрывали дети, товарные точки закрывались. Колесо обозрения делало свой последний круг. С него открывался вид на Богданов, а на самом верху, если знать, куда смотреть, можно увидеть Веселое с его обугленным домом, который сгорел из-за аромалампы, как доложил начальник охраны. Не сигарета, не растопленная печь, не искрящаяся проводка, не неисправная электроника. Нет. Аромалампа. Ничего нелепее с этой Женей Расстегай не могло случиться. Он смеялся так долго, что Котовский, пробежавший было мимо, вернулся. Он скакал на месте, а Дубров пытался выговорить хоть слово. Слезы текли из его глаз, лицо от этого только сильнее мерзло.

Когда наконец он отсмеялся и отдышался, сказал Котовскому срочно придумывать план восстановления пепелища с выкупом участка. Предложить им минимальную цену, они согласятся. Пацан теперь при храме, так что мамашу его будет легко уговорить.

Котовский выслушал с привычным вниманием и побежал дальше, пикнув спортивными часами. Дубров смотрел ему вслед. Как прекрасна молодость и как ужасна ее быстротечность. На парковке он взял ключи от служебной «нивы», сел в холодную машину, не сразу вспомнил, как ездить на механике, но все-таки тронулся.

Он ехал по пустынным улицам Богданова и не переставал улыбаться. Он ощущал ясность. Будто скачал с торрента руководство к собственной жизни.

У дома Машеньки он заглушил мотор. В доме горел свет. Она не спала. Дубров поискал звонок, но не нашел. Калитка была не заперта. Он вошел. Собаки тоже не оказалось. Нельзя так беспечно относиться к собственной безопасности. Хотя Богданов маленький и мирный, кражи со взломом и пьяные драки случаются. У крыльца он помедлил, пытаясь успокоиться, потом поднялся на три ступеньки и постучал в деревянную дверь. Открылась она сразу, но удивление на лице Машеньки показало, что ждали не его.

– Прохладно тут, – сказал Дубров.

И она открыла дверь шире.

В доме пахло тушеной капустой. Он вспомнил, что остался без ужина. И Машенька, будто прочитав его мысли, предложила сесть за стол. Он сел. Она поставила перед ним тарелку, сама продолжила что-то делать. Шуметь посудой, хлопать дверьми, делать все, чтобы не слышать того, что хотел сказать ей Дубров.

Когда вся посуда была вымыта и убрана, а Дубров накормлен, ей пришлось сесть напротив и наконец посмотреть на него. Дома у нее не было того затравленного взгляда, что привлек его внимание в церкви. Теперь он понимал, что его заставляло с интересом смотреть на невзрачную прислужницу, искать ее взглядом, подвезти ее домой, чтобы узнать адрес. Он молча рассматривал Машеньку. А она молча разрешала ему смотреть, не пряталась. Без платка она стала моложе. Ей не дашь больше тридцати. Гладкая кожа, румянец на щеках, красивые губы. Дубров любил женские губы. Не те, что накачивают в косметологических клиниках, а настоящие, какими бы тонкими они ни были. Машенькины губы были девственными, их не касалась игла. Машенька заерзала. Он слишком долго смотрит, ей от этого неловко. Пора что-то уже сказать, но слова, которые он сочинял по дороге, забылись. Осталось только неуемное желание.

– Думаю, ты знаешь, зачем я здесь?

Она опустила взгляд. Дубров почувствовал, что, если он немедленно к ней не прикоснется, сойдет с ума. Он резко встал, табурет не устоял и опрокинулся. Машенька ойкнула. Дубров уже сидел перед ней на коленях и ждал.

Он всегда пользовался успехом у женщин. Не потому что как-то особенно красив. Глупо думать, что бицепсы и кубики пресса привлекут женщину. Так думают такие, как Котовский. Даже такие, как священник. Нет. Женщины умнее. Они руководствуются древними инстинктами, чем-то глубинно-животным, что, может быть, эволюционно утратили мужчины, но не женщины.

Она знает. Она тоже видит это. Поэтому она не прогнала его. Поэтому она накормила его. Поэтому она сидит и смотрит прямо, не прячется. Можно предположить, что ей просто нечего терять. Но так мог бы сказать Котовский. Так мог подумать священник. Но Дубров знает, у этой женщины огромное достоинство.

Он сидел на коленях и ждал. Она молча смотрела на него. Кажется, реснички дрогнули. И вот он уже уткнулся лицом ей в колени. Он громко вдохнул ее запах. Пахло стиральным порошком. Обнял ее ноги и зарылся в складки домашнего платья. Он уже знал, что не уйдет сегодня. Даже если она его выставит на мороз, он будет, как пес, сидеть под дверью. Она коснулась его седой макушки холодными пальцами. Он вздрогнул, Машенька погладила его.

Она умоляла его быть потише.

Глава 6

Исповедь

Сергей ехал домой. Ксан Ксанычу стало хуже. Сказали не так. Сказали «решил отдохнуть».

Впереди два дня, полные семейного счастья. Сергей едва мог усидеть за рулем от нетерпения. Он ждал огней вечернего города, рекламных баннеров с афишами театров, дорогих автомобилей, пробок, ощущения какого-то пусть иллюзорного, но благополучия. Сергей рос в небогатой, а по сравнению с Викой даже нищей семье, но то, как живут люди в Богданове, Веселом и, он подозревал, прочих отдаленных хуторах и селах, в домах, где он отпел уже десятки покойников, производило тяжелое впечатление. Кто-то, кто работал на Дуброва, мог позволить себе даже ежегодный отпуск на море. Остальные же едва сводили концы с концами.

Город не изменился. Как не изменился их переулок, только стал ярче украшен к Новому году. Все семь домов подсвечивали мягким светом желтых ламп, у дома Ксан Ксаныча светилось оленье семейство, дом священника был самым скромным, и это его особенно порадовало. Вика, как и он, не любила излишеств. Сколько споров она выдержала, прежде чем Ксан Ксаныч согласился всего на один этаж.

– Перед людьми стыдно, – говорил он. – Подумают, что я жмот.

А Вика обнимала его за шею, целовала в красную щеку и называла самым лучшим папой на свете. Ксан Ксаныч сдавался. Один Бог