Румия - Мария Омар
– Румия, в черном блокноте телефон мамы, скажи ей, – она еле ворочала языком.
– Хорошо!
Румия не решилась ее обнять, а после отъезда скорой долго думала. Что она скажет ее маме? Вдруг Таня умрет?
Она спустилась и попросила вахтершу позвонить Таниной маме.
– Она знает, я сразу после скорой ей сообщила, – сказала тетя Зина. – Уже, наверно, выехала.
Поднявшись к себе, Румия вскипятила чай, наковыряла ножом топленое масло из толстой пластиковой бутылки, намазала на купленный вчера хлеб. «Раму» и еду девчонок решила больше не трогать. На остановку пошли раздельно.
После обеда, когда все вернулись с занятий, пришла мама Тани. Невысокая, щупленькая, она все время кивала, точно соглашаясь со всем, что ей говорят.
– А Танюшина тумбочка?
– Вот.
– Да-да, спасибо! Можно я возьму ее вещи?
– Конечно. А Таня когда вернется?
– Пока не знаем, нужно ее в Москву на обследование. Возьмет академ. А Танюшин цветок? Она просила забрать домой.
– Вот он, – Румия показала на горшок с крошечным кактусом, рядом с которым стоял бутылек с лекарствами. – Тут ее таблетки.
– Ой, спасибо!
Танина мама сложила все в прямоугольную зеленую сумку.
– Вам помочь донести?
– Нет-нет, она не тяжелая.
– Передавайте Тане привет.
– Да, конечно.
– Интересно, кого на ее место заселят? – сказала Алена, когда Танина мама, беспрестанно извиняясь за беспокойство, ушла. – Хоть бы никого.
– Было бы классно! – ответила Наташа.
Румия стала рисовать кактусы. С колючками и цветами. Много колючек и один цветок. Цветок маленький, колючки большие. Цветок большой, колючки крохотные. В животе заурчало. Она подошла к окну.
– Деньги не трогай, – сказала Алена. – Ты свои десять тысяч давно съела. Мы на днях на новый месяц будем складываться.
– Я не буду с вами есть, – сказала Румия.
– Как хочешь.
Румия взяла из своей сумочки рубли и пошла в магазин. Купила ряженку и батон.
На ужин Наташа, как назло, пожарила картошку. Запах манил, Румия сглатывала слюну. Больше всего ее беспокоило, что все услышат урчание в ее животе. Хотела включить музыку – но магнитофон был Аленин. Пыталась читать – буквы слипались. Спустилась на первый этаж, проверила почту. На каждой площадке ее дразнил новый запах: рыбы, жареных баклажанов, котлет. Она вернулась в комнату, вошла на кухню, где Алена с Наташей уплетали картошку, отрезала кусок от своего батона и понесла его в комнату.
– Ну, тараканов еще разведи! – возмутилась Алена.
Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль».
Абай – осторожный.
Аврора – видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари.
Адам – слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек.
Айгуль – лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки.
Айбопе – лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она?
Айдар – одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик – хохолок на выбритой голове.
Айнур – еще один лунный лучик, казахи так любят луну!
Айсулу – лунная красавица – мама.
Айя – «чудесная», лучшая подруга Айка.
У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала.
В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб – его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась.
Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами.
Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку – с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика.
Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями.
Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ.
На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в
